Інструменти
Ukrainian (UA)English (United Kingdom)Polish(Poland)German(Germany)French(France)Spanish(Spain)
Неділя, 25 черв. 2017

Псефологія

Дж. Сартори. Вертикальная демократия

Сартори Дж. Вертикальная демократия / Дж. Сартори // ПОЛИС.- 1993.- № 2.- С. 80-89.

Cартори Джованни – заведующий кафедрой социологии политики Стенфордского университета, крупнейший американский политолог-теоретик.

Так называется одна из глав книги Джованни Сартори “Пересматривая теорию демократии” (Sartori G. The Theory of Democracy Revised. Chatham House Publishers, Inc., N.J., 1987. Part One. The Contemporary Debate. XIV, 253 p.; Part Two. The Classical Issues. 542 p.).

Меньшинства и элиты

Когда политический аналитик обращается к исследованию вертикальной демократии, его интересует не всякое возможное реальное меньшинство, а лишь такое, которое складывается в ту или иную контролируемую группу. Итак, обьект нашего исследования мы можем обрисовать следующим образом: это – мера и характер (modality) политической контролирующей власти, коей обладают группы численностью менее половины того социума (universe), в отношении которого такая власть осуществляется. [80].

Критерии для выделения контролирующего меньшинства многочисленны. Два из них – первостепенной важности. Первый критерий – альтиметрический: контролирующая группа является таковой потому, что располагается – по вертикальному разрезу строения общества – “наверху”. Соответственно мы можем сказать что во всяком обществе власть находится в руках у высшего властвующего класса.

Заметим же, что в свете альтиметрического критерия всякое общество представляет собой стратархию и то складывающаяся в итоге стратократия может быть либо сконцентрирована в одной вершине, или распределена между различными вершинами.

Согласно этой более выиграшной точке зрения, некто не потому оказывается наверху, что обладает властью, а как раз наоборот – лицо обладает властью и находится наверху потому, что того заслуживает. Итак, другой критерий – критерий заслуги (a merit criterion). [81].

В “Трактате всеобщей социологии” В. Парето весьма четко сказано, что аттестация “элита” относится к людям высшего уровня “компетентности” (“capacity”) в своей области деятельности. [81].

Когда заслуги и власть совмещены, мы наблюдаем состояние устойчивого общественного равновесия; когда они оказываются разведены – наступает неравновесие, порождающее круговорот: элиты “де-факто” вытесняются элитами “по способностям”, т.е. подлинными элитами. Победителем у Парето в конечном счете всегда в истории оказывается элита по способностям, а не элита у власти. Таким образом, вводимое Парето понятие является в первую очередь качественным. Эта импликация дает ключ к паретианскому “круговороту элит” [82].

Лассуэллу, я полагаю, более, чем кому-либо другому, термин “элита” обязан своим утверждением в качестве общепринятой категории, применяемой при обсуждении конструкции, которую мы вслед за ним стали называть “моделью правящей элиты”. Качественная конотация термина “элита” у Лассуелла исчезает. Одно из типичных для него определений гласит: “Политическая элита есть высший властвующий класс”.

Позволю себе просто закрепить в форме резюме развиваемые выше положения. Во-первых, нашим предметом является контролирующая власть контролирующих групп. Представляется, что в данной формулировке лучше, чем в какой-либо другой, концентрировано выражена суть проблемы. Во-вторых, если мы хотим дальнейшего усовершенствования концепции Парето с помощью Лассуэлла, тогда следует проводить различие, как терминологически, так и концептуально, между властной структурой и элитной структурой. [82].

Полиархия в ее нормативном определении

Пора приступить к нормативному определению демократии как системы управления. [82]. Являются ли элиты и руководящие меньшинства необходимым злом или же они представляют собой насущное и благотворное влияние? В конце концов альтернатива такова: придавать ли меньше значения руководству или ставить его значение высоко?

Ряд авторов, высказывающихся в пользу второго варианта, внушителен как по своей протяженности в историческом времени, так и по незаурядности состава.

Линдсей в одном классическом тексте 40-х годов, когда вторая мировая война была на переломе, размышлял: “Чтобы устоять демократия должна будет использовать и приспосабливать к делу любое и всяческое умение, знание и руководство, какое только сможет оказываться в ее распоряжении. Без знания и умения, дальновидности и руководства невозможно содержать этот сложный и взаимозависимый мир, в котором мы живем. Всякое возведение в культ некомпетентности способно лишь привести к катастрофе” (Lindsay A. D. The Modern Democratic State.- L., 1943, p. 261). [83].

Очевидный факт состоит в том, что идеалы демократии остались в большой мере тем же, что они представляли собой в IV в до н.е. А если идеалы демократии – это все еще в основном идеалы греческие ее идеалы, то, значит, они адресуются к прямой, а не к представительной демократии. Это означает, что и сегодня деонтология и ценностное воздействие демократии апеллируют к горизонтальному измерению политики.

Поразительный факт, стало быть, состоит в том, что мы создали представительную демократию – без ценностной опоры. … воздвижение крупномасштабной вертикальной демократии не вдохновлялось соответствующим идеалом. Наименьшее что можно сказать: демократия в вертикальном своем измерении по сей день остается без-идеальной; и то, что в наших идеалах она легко обнаруживает всего идеалы ей враждебные. [84].

Очевидно, что прямая демократия (будь то в прошлом или в настоящем) не нуждается в ценностном воздействии по вертикали, для которого в ней и места нет. Но должно быть  столь же очевидно, что мы давно и окончательно переросли греческий трафарет. Сколько бы мы ни преуспели в возрождении малых образований прямой демократии, остается фактом, что такие – непосредственные – демократии могут лишь входить в качестве частей в более крупные единицы, являя в конечном счете микросоставляющие одного большого целого, которое всегда есть непрямая демократия, строящаяся на вертикальных процессах. Может ли, соответственно этому, наш подход к будущему строиться просто на оживлении идеалов прошлого – идеалов, которым чужды проблемы представительной демократии? Именно так, по всей видимости, считают антиэлитисты и, говоря более общо, новые левые, ибо как суть, так и предлагаемое ими средство воплощения их идей составляет простой, в чистом виде, возврат к горизонтальной политике и ее широкое развертывание. [84].

… демократия есть выборная полиархия. Вопрос, по сути, не только в том, способна ли в конечном счете представительная демократия работать – не неся в себе собственно ценностного воздействия; вопрос, причем даже еще более настоятельный, в том, как она может продолжать работать, сталкиваясь с тем ценностным воздействием, которое все более обесценивает вертикальное измерение. [84].

Демократия должна представлять собой селективную (основанную на избирательности, отборе, подборе) систему конкурирующих избирательных меньшинств. Демократия должна представлять собой селективную полиархию.

Если вдуматься, “селективная полиархия” – выражение уже само по себе сильное, полное смысла. Тем не менее нельзя рассчитывать, что его смысловая наполненность легко заговорит и сама обо всем расскажет. Чтобы плыть против приливной волны языкового убожества, требуется постоянное усилие. [85].

… равенство, представляя собой важнейшую ценность горизонтальной демократии, в силу этого как раз тем более не является и не может является важнейшей ценностью вертикальной демократии (для которой такая ценность – свобода). [85].

Монтескье повторял уроки Платона и Аристотеля, когда писал, что “принцип демократии извращается не только тогда, когда утрачивается дух равенства, но и тогда, когда утверждается дух предельного равенства и каждый хочет быть равным с теми, кого он выбирает себе в правители”. Таким образом, добавлял Монтескье “демократия должна избегнуть двух крайностей; духа неравенства, ведущего к правлению одного человека, и духа предельного равенства, ведущего к деспотизму одного человека”  (“О духе законов”, кн. VIII, гл. II). [86]. Руссо, хотя и был его противником, высказал похожую мысль, утверждая, что “это явно против законов природы – чтобы… глупец руководил мудрецом” (“Рассуждение о неравенстве”).

… поскольку в последние десятилетия в теории демократии упор всюду делается на горизонтальной демократии; а чем больше демократия мыслится нами единственно в горизонтальном измерении, тем больше мы имеем (перефразируя Маркузе) одномерную демократию, которая соответствует в высшей степени обеденному одномерному равенству.[87].

Конечно, в публикуемых работах авторы продвигаются вперед – от “равенства власти”, понимаемого как горизонтальное равенство (равная власть демоса), к “равенству возможности”, т.е. к равенству, предполагающему вертикальные процессы. Для того чтобы равенство понималось как возвышающая ценность, соответствующая такому назначению максима такова: Равным – равное, иными словами, каждому – по его заслугам, способностям или таланту. [87].

Демократия должна представлять собой полиархию по основанию достоинств. … равенство по основанию достоинств (соразмерно компетентности) благотворно для общества в целом, тогда как равенство основанию недостоинств (неравным – равное положение) есть равенство, выполняющее вредную службу, коллективно пагубное равенство.

По формулировке Роулса, “социальное и экономическое неравенства должны быть приведены к такому порядку, (а) при котором можно с разумным основанием ожидать, что оба вида неравенства пойдут на пользу каждому, и (б) при котором оба они затрагивают положения и должности, открытые для всех” (Rawls J.A. A Theory of Justice.- Cambridge: Mass.- 1971.- P. 60). Что ж, если бы все было приведено к такому порядку, эта была бы достаточно выразительная катина полиархии по основанию достоинств. [87].

Правление, которое просто уступает требованиям, просто соглашается – такое правление оказывается в высшей степени безответственным, не оправдывающим своих ответственных обязательств. Тот, кто представительствует, несет ответственность не только перед кем-то, но и за что-то. Можно в этом смысле сказать, что представительствование по самой своей сути складывается из двух составных элементов: отзывчивости (отклика)и самостоятельной ответственности. И чем более системы управления становятся отзывающими на что-то в ущерб своей ответственности за что-то, тем вероятнее мы окажемся плохим управлением или вообще без управления. А это, опять-таки, значит, что чем дальше мы зашли в отзывчивости, тем сильнее необходимость в самостоятельной ответственности – в чем реально и состоит руководство.

Осуществляя у себя демократию, определяемую как выборная (elective) полиархия, мы не обращаемся тем самым к налаживанию “хорошего” функционирования системы, т.к. соперничество на выборах не обеспечивает качества результатов, а только демократичность способы их достижения. Остальное же – то, насколько ценен конечный результат,- зависит от качества (не только от отзывчивости) руководства. Однако, хотя сплошь и рядом признается жизненно важная роль руководства, тем не менее оно получает в теории демократии лишь весьма незначительный статус. Как выразился Дж. Ст. Милль: “Когда нам хочется иметь хорошую школу, мы не сбрасываем со счетов учителя”. Если было бы вообще возможно свободное от руководства общество, мы могли бы поистине радоваться. Ну, а если отсутствие руководства или безлидерство – все-таки отнюдь не выход, тогда наше нынешнее принижение элит или опасения перед ними представляют собой анахронизм, который не дает увидеть стоящие перед нами проблемы и грозящие сложности. Чем больше мы теряем из виду демократию как систему управления, тем больше осложняются наши затруднения и тем неотступнее они нас одолевают. [89].

 

 

О.Подвинцев "Псефология: наука о выборах

О.Подвинцев "Псефология: наука о выборах - Скачати