Інструменти
Ukrainian (UA)English (United Kingdom)Polish(Poland)German(Germany)French(France)Spanish(Spain)
Субота, 19 серп. 2017

Теорія політичних партій

М. ДЮВЕРЖЕ. РУКОВОДИТЕЛИ И ПАРЛАМЕНТАРИИ

М. ДЮВЕРЖЕ. IV. Руководители и парламентарии

С различием избирателей и членов партии тесно связано различие парламентариев и руководителей: парламентарии представляют первую общность; руководители – лидеры второй. …демократия требует, чтобы парламентарии стояли выше руководителей, избранники – выше членов партии, поскольку в парламенте они представляют интересы избирателей – группы более обширной, чем партия, в которую они сами между тем включены. На деле же нередко происходит обратное: во многих партиях отмечается тенденция руководителей властвовать над парламентариями от лица активистов. Доминирование партии над ее парламентариями представляет собой особую форму олигархии, которую можно назвать внешней – по отношению к олигархической роли лидеров внутри партийной общности.

…нередко имеет место совпадение руководителей и парламентариев в одном лице. На практике высшие лидеры совмещают национальные избирательные мандаты и руководящие посты в партии. Разделение двух этих функций происходит очень медленно…Можно выделить три фазы эволюции партий: преобладание парламентариев над партией, относительное равновесие между парламентариями и руководителями партии и, наконец, доминирование партии над парламентариями. Каждая из них соответствует определенному типу партий. [237]

В то же время факторы общего порядка способны, по-видимому, усилить или ослабить указанную тенденцию. Так, система пропорционального представительства с голосованием за избирательные блоки, когда каждая партия вносит кандидатов в свой список в строгом порядке, естественно, ставит парламентариев в зависимость от “внутренних” руководителей, которые готовят списки и определяют порядок расстановки персоналий. Голосование по одномандатным округам, разумеется влечет за собой большую независимость парламентариев – за исключением двухпартийного режима, который вновь ставит кандидата в зависимость от комитета в силу необходимости вставать под знамена того или другого из соперников, что обеспечивает каждому из них своего рода монопольное положение.

Доминирование парламентариев над партией

Доминирование парламентариев характеризует известную фазу развития партий, и в то же время – определенную социальную структуру. Оно характерно главным образом для партий старого типа, основанных на комитетах, которые принято называть партиями “буржуазного” типа, то есть консервативных и умеренных. Участие в выборах и парламентская деятельность составляют саму цель их создания, дают им право на существование. Любое усилие этих партий имеет целью провести в парламент максимум депутатов и через них участвовать во власти или в оппозиции. И совершенно естественно, что в такой партии парламентарии занимают ведущее положение. Никто к тому же и не способен его у них оспаривать, разве что побежденные кандидаты или претенденты на кандидатство, то есть те же потенциальные парламентарии. Никакая партийная иерархия не может установится здесь вне электоральной и парламентской сферы, ей просто не на чем было бы держаться. Активисты кадровых партий слишком малочисленны, чтобы служить опорой; они к тому же слишком зависимы от депутатов, обеспечивающих им льготы и привилегии; они с чересчур большим пиететом относятся к парламентским и правительственным должностям. Партийная же администрация слишком слаба и неразвита, чтобы породить настоящую бюрократию. Наконец, в буржуазных партиях избрание в парламент не имеет своим следствием деклассирование избранников по отношению к активистам, как это происходит в социалистических партиях, где наблюдается тенденция восстанавливать “пролетарскую” базу против “обуржуазившихся” депутатов. [240]

Американские политические партии дали бы нам пример противоположного исключения – децентрализованной партии со слабой структурой, основанной на комитетах, где парламентарии обычно не играют никакой роли в руководстве. Когда парламентарий (сенатор или депутат палаты представителей – но особенно сенатор) является шефом местной машины и занимает положение босса, он действительно руководит партией, и можно говорить о парламентском доминировании.  М напротив,- если машина в руках босса не-парламентария, сенаторы и конгрессмены сильно зависят от него: тогда партия господствует над парламентариями. К тому же все это усложняется двухпартийной или даже однопартийной системой: выдвижение кандидата партией приобретает большее значение, чем сами выборы. Быть или не быть  депутатом – зависит от партии, как и при пропорциональной системе. Механизм первичных выборов как раз и был создан для того, чтобы противодействовать этой власти комитетов над кандидатами и избранниками и вернуть последним известную независимость. Но нельзя сказать, чтобы эта цель была достигнута…

…в Англии, в противоположность общему правилу, доминирование парламентариев совпадает с достаточно сильной централизацией. Эта особенность несомненно обьясняется внутренней организацией парламентских групп. Депутаты руководят партией, но самими депутатами руководят их лидеры и их whips: парламентская дисциплина заставляла партию централизоваться. [243] Однако примерно в восьмидесятые годы быстрый рост базовых организаций т развитие их внутренней иерархии нанесли первый удар всевластию парламентариев как в партии вигов, так и в партии тори.

Соперничество парламентариев и руководителей

История британских партий в конце ХІХ показывает, что развитие партийных структур естественно порождает соперничество между внутренними вождями и парламентариями. Чем больше организация, тем оно сильнее и тем больше власть парламентариев ослабляется в пользу внутренних вождей. Это достигает своего предела в коммунистических и фашистских партиях, где партии – не что иное как исполнители, не имеющие никакой власти. Социалистические партии (как и многие христианско-демократические, имеющие почти аналогичную структуру) представляют промежуточный тип: официально парламентарии здесь подчинены руководителям; практически же они сохраняют довольно значительные прерогативы. [245] Все находится как бы в состоянии перманентного колебания, неустойчивого равновесия двух сторон – внутреннего руководства и парламентариев. Нельзя говорить о доминировании одних над другими: фактически речь идет скорее о разделении полномочий между внутренним руководством и руководством парламентским и об их постоянном соперничестве.

Решающую роль играет в этом отношении природа организации партии. Ведь отныне речь идет о массовых партиях на базе секций, имеющих разветвленную инфраструктуру и значительный административный аппарат. Эти специфические черты создают условия для становления внутренней иерархии. Чтобы вести борьбу с парламентариями и претендовать на действительное руководство партией, она может опираться на многочисленных активистов, могущественную бюрократию и жесткие уставы. Она может делать это тем более успешно, что между активистами и депутатами почти всегда обнаруживается естественное противостояние, имеющее одновременно и социальные, и политические корни… Дело в том, что в социальном смысле парламентарии “обуржуазиваются” по отношению к рабочим активистам. Рабочий депутат всегда больше депутат, чем рабочий, и все больше и больше депутат по мере того как течет время. Депутат действительно ведет жизнь типично буржуазную – такова среда, в которой он вращается, таковы его связи и контакты. Общая атмосфера парламента – это атмосфера буржуазная. …сам род деятельности парламентария имеет природу чисто буржуазную. [246]

Нужно еще добавить, что активисты постоянно озабочены возможной коррупцией избранников. Сегодня члены партии точно так же опасаются, как бы парламентарии не оказались развращены могущественными финансовыми силами, которые их воображение рисует себе в виде неких таинственных всемогущественных чудовищ. Отсюда их стремление надзирать и контролировать. Отсюда же и подспудное сопротивление участию в правительстве…депутаты допускали участие в правительстве потому, что они склонялись к реформизму. Включенные в рамки самого государства, они видели и законы, способные улучшить условия жизни рабочих, и пути их подготовки; само положение законодателей влекло их скорее к реформизму, нежели к революционной деятельности: “обуржуазивание” сочетается здесь с профессиональной деформацией. [247]

Это связано также с ощущением глубинных желаний избирателя. Ибо конфликт “активисты – парламентарии” скрывает конфликт гораздо более масштабный и серьезный: “активисты – избиратели”. Первые куда более революционны, чем вторые; а вернее, вторые почти вовсе таковыми не являются. И депутаты естественно склонны следовать скорее за вторыми, чем за первыми.

Появившись на свет, партии целиком состояли из парламентариев. Позднее, когда их организация усовершенствовалась и сложилась внутренняя иерархия, парламентарии приняли всяческие предосторожности, чтобы сохранить большинство к делегатам активистов. Социалистические партии попытались изменить пропорции и обеспечить большинство активистам. [248]

C другой стороны, социалистические партии пытались подчинить парламентариев руководящим партийным органам – либо в индивидуальном, либо в коллективном порядке. И здесь очень важную роль играет избирательный режим. При системе одномандатных округов, когда выборы принимают индивидуальный характер, и округа легко превращаются в своего рода вотчины, преданные скорее человеку, нежели партийному ярлыку, позиции избранника на месте очень прочны и партийные комитеты ничего не могут с этим поделать…Личная зависимость кандидата от партии в этих условиях весьма незначительна. При голосовании же по партийным спискам, когда партия становится главным фактором и поддержка ее комитета может обеспечить успех или поражение, такая зависимость гораздо больше. При пропорциональной системе с обьединенными списками, где кандидаты представлены в строгом порядке, власть комитетов достигает своего максимума. [249]

Некоторые социалистические партии использовали прием, позднее ставший благодаря коммунистам всеобщим достоянием: они обязывали парламентариев отдавать партии все свое депутатское вознаграждение, довольствуясь взамен более или менее скромным окладом. Таким образом, депутаты становятся наемными работниками партии, что ставит их в зависимое положение.

Самым четким признаком подчиненности депутата партии остается дисциплина голосования: она является правилом при вотировании всех более или менее важных вопросов.  Дисциплина голосования к тому же выступает скорее следствием подчиненности парламентариев, чем средством ее обеспечения: депутаты следуют директивам своей группы, потому что они зависимы от партии…Эта дисциплина носит, кроме того, коллективный характер. Каждый депутат должен голосовать, следуя решению, принятому группой после обсуждения: но сама группа не свободна в своем  решении: она должна сообразываться с общей политикой партии – в том виде, как последняя определена партийными сьездами и руководящими органами. Таким образом, парламентская группа как таковая подчинена партии. [250]

Нужно упомянуть еще о роли исследовательских центров, в чи обязанности входит подготовка проектов реформ и законодательных предложений, вносимых депутатами партий. Если они больше зависят от руководства партии, чем от парламентской группы, и если группа обязана прибегать к их помощи для разработки своих текстов, то эти центры имеют на нее весьма значительное влияние…Такая система весьма принята также в партиях, где депутаты низведены до полного подчинения.

Теоретически комплекс этих мер должен гарантировать внутренним руководителям весьма надежный перевес над парламентариями. Практически же последние используют многообразные приемы, обеспечивающие им такую большую фактическую власть, что впору говорить о существовании двух центров руководства. [251]

Доминирование партии над парламентариями

С появлением коммунистических и фашистских партий обозначился последний этап эволюции: парламентарии больше не управляют партией – партия управляет парламентариями.

…голосование по партийным спискам и система пропорционального представительства благоприятствуют доминированию партии и к тому же очень хорошо соответствует коллективной структуре коммунистических и фашистских партий. Наибольшое значение имеют внутрипартийные факторы. [254]

Личностям же в партии обычно отводят роль заглавной строки в афише; их функция чисто рекламная – ни руководящего партийного поста, ни парламентского кресла им не доверят.

Фашистские, а равно и коммунистические партии используют в этих целях и научные центры. Ни один проект, представленный депутатом в парламент, не исходит непосредственно от него самого; он подготовлен специалистами партий, а парламентарий просто уполномочен его защищать. Таким образом, любая часть парламентской деятельности обеспечена непосредственно партией. С другой стороны, она берет на себя заботу о том, чтобы дать своим депутатам весьма основательное идейное воспитание.  И, наконец, последний способ гарантировать дисциплину депутатов – это личная уния. [257]

Доминирование партии над парламентариями – не столько результат особых технических приемов, сколько следствие общей структуры и ориентации партии в целом. Статус внутренних руководителей доминирует над статусом депутата, поскольку компартия представляет собой достаточно могущественную и сплоченную общность, чтобы всегда унифицировать все составляющие ее элементы. Борьба против парламентариев – это очевидно – возможна лишь в партиях, действительно уязвимых для их деятельности. Другие просто не станут утруждать себя борьбой с несуществующим соперником. [259]

 

 

ВЛАСТЬ РУКОВОДИТЕЛЕЙ

 

М. ДЮВЕРЖЕ. ІІІ. Власть руководителей.

В эволюции политических партий с начала ХІХ века самыми существенными представляются два фактора: рост власти руководителей и тенденция к установлению личностных форм власти. …именно они соответствуют пришествию эры масс, то есть воплощению принципов демократии в жизнь. Возрастание власти, персонализация власти – эти два феномена наблюдаются сегодня во многих социальных общностях, а не только в партиях.

Возрастание власти

Еще в 1910 г., анализируя структуру социалистических партий и особенно немецкой социал-демократии, Р.Михельс отмечал факт возрастания дисциплины. Что сказал бы он, доведись ему увидеть партии современного типа – коммунистические или фашистские? Он констатировал бы, что дисциплина масс стала не только более строгой и неукоснительной, но что изменилась сама ее природа: механическая дисциплина уступила место повиновению асихологическому, а одной из фундаментальных основ дисциплины стало использование с этой целью партийной доктрины.

В общем и целом эра авторитарных партий совпадает с выходом на политическую арену массовых партий. Знаменитый слоган Vote as you are told (голосуйте, как вам говорят) предвосхитил наше время и обьединенные списки пропорциональной системы. [222]

Создание социалистических партий коренным образом изменило эту картину. Когда партия обьединяет несколько сот членов, проблема власти в ней не стоит; когда она обьединяет миллион членов, эта проблема становится существенной. Но механическое возрастание численности сопровождалось изменением социального фактора: вместо обьединения “буржуазных” индивидуалистов социалистические партии в основном создавались для рабочих, по самой своей природе склонных к общинным институтам и дисциплине. [223]

Народные массы могут освободиться не числом, но организованностью: успехи Ленина и его соратников обьясняются тем, что они постигли эту истину и всегда отдавали приоритет организации партии. Народные массы это знают: они воочию видели и на себе испытали, что такое победы, завоеванные общим и согласованным действием, и что такое поражения, к которым приводила разрозненность. Для рабочих классическое противостояние между свободой и дисциплиной, на которое сетует буржуазия, лишено смысла: они завоевали свободу оружием дисциплины. Не только технически – в силу своих количественных параметров, но и социологически – в силу определенной ментальности их членов, массовые партии обнаружили естественную тенденцию к тому, чтобы стать партиями дисциплины. [224]

Эта тенденция была усилена лидерами, которые систематически старались всеми способами добиться от членов партии максимально возможного, тотального повиновения. Два мотива побуждали их идти по этому пути. Во-первых, вкус к власти, всегда стремился ее увеличить. Кстати, этот естественный авторитаризм у рабочих лидеров, как представляется, особенно силен. Руководитель, вышедший из народа, обычно более авторитарен, чем руководитель аристократического или буржуазного происхождения. Для лидера-патриция власть есть следствие врожденного превосходства; для лидера-плебея само превосходство проистекает из власти….буржуа живет в мире слов, где главное – убедить или уговорить (коммерсант уговаривает клиента, адвокат убеждает суд, преподаватель – учеников), тогда как рабочий живет в мире вещей – они неподвластны риторике и уступают только силе.

Вторым мотивом, подталкивающим руководителей на путь авторитаризма, выступает не что иное, как его эффективность. Дисциплина составляет главную силу не только армий, но и партий. В условиях парламентаризма сплоченность групп, обьединяющих все свои голоса вокруг решения, указанного лидерами партий, имеет значительное преимущество перед индивидуальным голосованием, столь долго выступавшим правилом. В плане “пропаганды-агитации” и той внепарламентской деятельности, которые характерны для новых партий, дисциплина выглядит фактором еще более могущественным. [225] Партия, которая сплачивает массу членов, способную слепо следовать любым директивам своих вождей в самых различных областях…- такая партия, учитывая к тому же ее силу, представляет собой грозную силу. Даже будучи в оппозиции и в меньшинстве, она может оказаться достаточно тяжелым грузом, давление которого способно разрушить или радикально изменить режим. Чем была бы во Франции коммунистическая партия без ее дисциплины? Что могла сделать без дисциплины партия национал-социалистов в Германии или фашисты в Италии? В социалистических партиях искренняя демократическая воля в некоторой степени уравновешивала разрастание власти руководителей. [226]

В зависимости от организации партии и того значения, которое придавалось в ней дисциплине, создавалось более или менее совершенное законодательство и способы его применения. Уже в начале века в социалистических партиях были предусмотрены дисциплинарные комиссии…[227] Параллельно была установлена детально проработанная система наказаний…….система “чисток” и “очищений” [в коммунистических партиях] представляется весьма эффективным средством сопротивления той естественной деградации энергии, которая присуща социальной материи, а также поддержания сплоченности и жесткости партии.

Развитие дисциплины включает в себя и единство партии, отсутствие в ней фракций и течений. Ведь фактически дисциплинарные институции и система чисток именно для того и служат, чтобы защищать ортодоксальность партии и монолитность ее рядов. [228] Фракционность возникает не на уровне масс, а на уровне кадров: за ней обычно скрывается попытка нижестоящих кадров потеснить высшие, а иногда – стремление некоторых высших кадров добиться таким способом бальшинства в коллегиальных руководящих органах. По своей природе эти фракции представляют собой оппозицию, идущую не снизу, а сверху. Тем не менее, их наличие влечет за собой естественное ослабление власти вождей в силу того раскола, который оно вносит в их среду.

Прогрессу дисциплины еще более, чем наказание, способствовало убеждение. Призывы к дисциплине и единству во множестве звучали во всех партиях. В некоторых из них это стало даже фундаментом партийной общности, источником солидарности, связывающей ее членов. Определение партии как “союза граждан, обьединенных одной и той же доктриной” в известном смысле заменяется определением ее как “союза граждан, обьединенных одной и той же дисциплиной”. [229] В данном случае партии, видимо, сближаются по социологическому типу с армией, где сила иерархии и строгость дисциплины способны подчинить весьма разнородные элементы, и на место исходного различия поставить единство. Подобный приоритет дисциплины естественно влечет за собой идеологическое вырождение…[230] Дисциплина – поистине главный фундамент общности. Но она сама становится доктриной или, скорее, мифом…дисциплина здесь имеет истоки в самых глубинах существа; она становится эстетикой и религией; она – миф и вера.

Но такое повиновение – когда человек сознательно принимает дисциплину, желает и даже жаждет ее – еще не ощущается как повиновение. Высшее совершенство считается достигнутым и власть вождей обретает самый прочный фундамент, лишь когда послушание становится автоматическим: такой наркоз дисциплины предполагает весьма развитую технику контактов с массами. Массу, таким образом, медленно ориентируют, направляют, изменяют, притом так, что она сама того не замечает. Ее позиция все менее спонтанна, все меньше и меньше исходит от нее самой и все больше – от инициативы вождей: она полагает, что по-прежнему свободно самоопределяется, тогда как на самом деле все больше и больше повинуется. Она уже не способна распознать, что принадлежит ей самой, а что подсказано. Постепенно ей подсказывают все больше и больше: но она замечает это все меньше и меньше.

…”слушать массы” – эта формула хорошо описывает генеральную линию коммунистических партий; прибавим, что массы все больше и больше повторяют то, что говорят им, так что вожди постепенно все больше склоняются к тому, чтобы слышать лишь эхо своего собственного голоса. Все это становится возможным благодаря великолепной организационной выстроенности партии и природе ее доктрины, замечательно соответствующей времени и ее массовой структуре; но значение второго обстоятельства, бесспорно, гораздо менее существенно, чем первого. Не столько содержание доктрины, сколько сама техника ее распостранения наиболее точно отражена в этой “добровольной дисциплине”.

Персонализация власти

Формы внутрипартийной власти изменчивы, и в процессе ее эволюции можно обнаружить две фазы. Первая соответствует постепенному переходу от личностного руководства к институциональному. Во второй фазе заметен некоторый возврат назад: преодолевая институциональные рамки, власть вновь приобретает личностный характер.

Развитие социалистических партий в конце ХІХ века, а позднее – заимствование их методов другими партиями, особенно демо-христианскими, имело своим следствием совершенствование руководящих институтов. [232]

Социалистические партии…приложили немало усилий, чтобы создать организованное, институционализированное руководство, где функция становится приоритетом к должности. Внешне институализация казалась весьма продвинутой, но в действительности все обстояло иначе. Некоторые из творцов социализма отличались авторитарностью; упиваясь своей личной властью, они были весьма мало склонны к тому, чтобы растворить ее в институциональных формах. [233] В Первом Интернационале фактически властвовал Карл Маркс. Создатель первой социалистической партии немец Лассаль придал ей отчетливо диктаторский характер, его авторитет был непререкаем. Личное влияние того или иного вождя, единожды включенное в институциональные рамки, по-прежнему оставалось значительным…Фактически в социалистических партиях власть, скрытая за институциональным фасадом, имела тенденцию сохранять такой же личностный характер, как и в старых буржуазных партиях. Это обьясняется социальным составом массовых партий. М. Торез был совершенно прав, когда говорил, что “пролетарии редко страдают той болезнью, которой так подвержены мелкие буржуа: недооценкой роли личности”. Доверие к институтам предполагает некоторую общую и правовую культуру, уважение к форме и званиям – черты, по своей природе буржуазные.

Вместе с тем именно социалистические партии пытались бороться с тенденцией к персонализации власти. Они старались ограничить ее в своей структуре, насколько это только возможно. Первые коммунистические вели дело точно так же…дух эгалитаризма был настолько глубоко врожден большевизму, что сначала было даже решено, чтобы все чиновники получали одинаковое жалование… В России в то время не существовало культа вождя. Почитание Ленина было огромно, но сам Ленин старался его сдерживать и избежать развития личной власти. [234]

Фашистские партии остановили и повернули вспять тенденцию к деперсонализации власти; они первыми развили культ вождя, рассматривая его как личность, а не как функцию. Вместо того чтобы сдерживать стихийную склонность масс к личной власти, они первыми использовали ее для того, чтобы усилить сплоченность партии и основать на этом свою инфраструктуру. Для них источником всякой власти стал вождь, а не выборы; власть вождя исходит от его личности, его индивидуальных качеств, его непогрешимости; он человек, ниспосланный Проведением. “Муссолини всегда прав” – говорили фашисты. Немцы пошли еще дальше и, чтобы обосновать и оправдать верховную власть Гитлера, создали целую новую юридическую теорию – концепцию Fuhrung (вождизма). Коммунистические партии пршли к тому, что последовали этому примеру и отвергли свой прежний опыт… Разрастание сталинского культа в России частично обьясняет персоналистские тенденции во Франции, Германии, Италии и во всех коммунистических партиях мира…И, наконец, большую роль в этой метаморфозе несомненно сыграли соображения эффективности: успехи фашистской пропаганды заставили коммунистов оценить огромный резонанс “мифа вождя” в массах. [235] Со свойственным ей реализмом партия извлекла урок из этих фактов. …после Освобождения коммунисты систематически культивируют личную преданность членов партии руководителям. Они, кстати, подходят к этому иначе, чем фашистские партии…Из вождя не делают сверхчеловека: напротив, его упорно стараются соединить со средой, изобразить в самой обычной, повседневной жизни, но только подавая как образец всех и всяческих добродетелей…

Персонализация власти порой сопровождается настоящим ее обожествлением. Таким путем возрождается одна из древнейших форм авторитета – авторитета монарха-бога. Так это происходит в фашистских партиях, а равно и в коммунистических – по отношению к Сталину. Вождь всеведущ, всемогущ, непогрешим, бесконечно добр и мудр… Современные технические средства позволяют сделать его поистине вездесущим… Иногда эта реальная вездесущность сочетается с личной неуловимостью. [236] За какой-то гранью обожествляемая  личная власть деперсонализируется: вождь – всего лишь символ, имя, миф, под прикрытием которого правят другие. Сам вождь становится своего рода институтом. [237]

 

 

М. ДЮВЕРЖЕ. ПАРТИЙНОЕ РУКОВОДСТВО

М. Дюверже. Глава третья. Партийное руководство.

В любой человеческой общности структура власти выступает как результат борьбы двух противоборствующих сил: умонастроений с одной стороны, практической необходимости – с другой. Вот почему управление партиями, как и управление большинством современных социальных обьединений…носит двойственный характер: демократическая видимость, олигархическая сущность. Одни только фашистские партии, осмеливающиеся открыто признать то, что другие практикуют, составляют исключение из данного правила…

Своего рода всеобщее уважение, которое общественное мнение питает по отношению к демократии, обьясняется тем статусом легитимности, которой оно ей приписывает. В любую историческую эпоху люди создают себе некий идеал структуры и способа передачи власти внутри социальных групп и стихийно повинуются руководителям, отвечающим этому общему идеалу, отказывая в повиновении другим. Это господствующее умонастроение и определяет легитимность руководителя – в социологическом смысле данного термина. [186] Каждая цивилизация вырабатывает свою собственную доктрину легитимности, обычно существенно отличную от других.

Партии как организмы, действующие непосредственно в политической сфере, где соотнесение с демократическими идеалами выступает в качестве константы, особенно должны принимать это во внимание. Политические партии должны, следовательно, проявлять постоянную заботу о том, чтобы придать управлению демократический вид. Однако практическая необходимость властно подталкивает прямо в противоположном направлении. Демократические принципы требуют выборности руководителей всех уровней, постоянного их обновления, коллективного характера деятельности, ограничения власти. Но партия, организованная подобным образом, будет плохо вооружена для политической борьбы. Хорошо, если та же самая структура будет принята всеми – тогда условия борьбы окажутся равными. Но если хотя бы одна из них положит в основу своей организации автократические и авторитарные принципы, другие окажутся в невыгодном положении. Нередко бывает, что демократическое государство, воюя с диктаторским, вынуждено постепенно перенимать методы своего противника, если собирается его победить. Указанный феномен воспроизводится и в политической борьбе – на уровне партий; чтобы выжить, демократические партии должны подгонять себя под общую мерку. Это облегчается тем, что их руководители в силу естественных причин тяготеют к сохранению и увеличению своей власти, а члены партий не только не препятствуют данной тенденции, но даже напротив, еще усиливают ее своим культом вождей; в этом отношении исследование Р. Михельса не утратило своей истинности. Тем не менее они вынуждены сохранять демократическую видимость: авторитарные и олигархические процедуры осуществляются обычно в обход уставов, с помощью целого ряда закулисных, но весьма результативных приемов. Данная тенденция носит общий характер, но по-своему действует в каждой конкретной партии. Большая или меньшая степень ее развития зависит от многих факторов: социального состава партии, силы демократических настроений среди ее членов, доктрины (которая зримо отражается в ее структуре), равно как и от возраста партии. Как все человеческие общности, партии консервативны: они с трудом меняют свою структуру, даже если развитие их к этому побуждает. И более демократический характер некоторых из них нередко обьясняется тем, что партии эти появились на свет до того, как были выработаны наиболее авторитарные методы организации. [188]

I. Отбор руководителей

Официально руководители партий почти всегда избираются их членами и, следуя демократическим принципам, получают сравнительно ограниченные полномочия. Одни только фашистские партии отвергли этот порядок и заменили его назначением сверху… Демократическая система выборов практически оказывается заменена различными формами автократического рекрутирования: кооптацией, назначением из центра, презентацией, etc. Положение усугубляется еще и тем обстоятельством, что действительными вождями партии нередко оказываются не видимые вожди, а совсем другие люди.

Тенденции к автократии

Разграничим сначала автократию открыто признаваемую, которая служит исключением, и автократию замаскированную, выступающую правилом. Первая встречается в фашистских или псевдофашистских партиях, где “фюрер-принцип” заменяет выборы как основу легитимности. Верховное руководство осуществляется вождем, который сам себя облекает властью в силу своей натуры или обстоятельств. [189] …все они [нижестоящие руководители] назначаются вождем партии на основании его собственной верховной власти.

Впрочем, иногда партии этого типа вынуждены пойти на компромисс с демократическими принципами и отдать им некоторую дань, по крайней мере внешне,- настолько сильна бывает общая вера в легитимность выборности. Эти уступки обычно более значительны на местном уровне, нежели в высшем эшелоне, и централизованность партии практически почти лишает их какой то бы ни было эффективности. В качестве примера можно привести организацию Обьединения французского народа (РПФ), созданную в 1947 г. генералом де Голлем.

Немногим отличаются от РПФ и некоторые другие партии, где автократия лишь частично признается открыто: наряду с выборными руководителями мы видим назначенных или кооптированных, которые могут уравновешивать влияние первых. [190] Таким путем легко может быть пресечена любая попытка оппозиции.

Частичное использование открытой автократии не мешает использованию методов автократии скрытой, которые применяются всеми партиями, официально признаваемыми демократическими; доля ее может быть большей или меньшей, но автократия присутствует всегда. Для маскировки автократии могут служить две технологии: избирательные манипуляции и различие реальных и видимых вождей. Первая часто берется на вооружение государством… Внутри же партий, где выборы происходят в более узких рамках и публичности гораздо меньше, эти приемы еще более многообразны и эффективны. В демократических государствах избирательные манипуляции не настолько распостранены и не могут существенно исказить результаты голосования; в партиях же, напротив, они используются систематически и придают формированию руководства весьма ярко выраженный автократический характер.

Отметим сначала повсеместное использование непрямого голосования: партийные руководители повсюду, кроме базовых единиц (секций или ячеек), избираются не непосредственно членами партии, а через делегатов, самих прошедших выборы. [192] Непрямые выборы – замечательное средство устранить демократию и одновременно создать впечатление демократичности.[193] … психология делегатов и делегирующих никогда не совпадает, и таким образом каждая дополнительная степень понемногу увеличивает разрыв между волей низов и решениями верхушки. Выборы партийных руководителей малой группой делегатов и прямой их выбор массой членов партии – совсем не одно и то же. Мы уже не говорим о том, что в малых группах куда легче осуществить и другие избирательные манипуляции в силу ограниченности численности голосующих. Накладываясь друг на друга в ходе последовательных голосований, такие манипуляции все больше и больше фальсифицируют выборы по мере их восхождения вверх по ступеням избирательной пирамиды. В этих условиях партийные сьезды напоминают аудиторию служащих перед лицом своих работодателей: первые обнаруживают очевидную тенденцию поддерживать вторых, чьими креатурами они, собственно, и являются. [194]

Есть немало партий, где на выборы выставляется только одна кандидатура (или один список). Такова обычная практика коммунистических партий: то, что происходит на национальных сьездах, нельзя назвать настоящими выборами…выборы здесь всего лишь формальность, ритуал, лишенный всякого значения…[195]

… не нужно забывать, что явка на собрания всегда низка, и голосующие представляют лишь малую часть членов партии: то есть, так или иначе, но выдвижение ими руководителей никогда не бывает полностью демократичным. Демократические принципы требовали бы тайного голосования бюллетенями, но это условие не всегда соблюдается. [198]

Ведь провести сьезд – это целое искусство: нужно действовать в кулуарах, разлагать соперничающие группы, тайно интриговать в комиссиях. …подобные приемы используют все партии.

Нельзя не признать, что искусство интриги свойственно не одним только партийным сьездам: в парламентах они точно так же в ходу. Однако публичность дебатов сдерживается здесь влияние закулисных маневров, тогда как полузакрытый характер партийных ассамблей открывает для них неограниченную свободу. [199]

Видимые и действительные руководители

Совокупность всех этих избирательных манипуляций приводит к тому, что под более или менее демократической видимостью скрывается более или менее автократическое назначение руководителей. Есть и другой метод, позволяющий достигнуть того же эффекта… Он заключается в существовании как бы двух категорий партийных руководителей: номинальных и настоящих – первые избраны, а вторые назначены автократически. Одни обладают властью теоретически; другие практически ее отправляют или разделяют с первыми. [199]

В любых социальных образованиях (и не только государственных) за официальными пурпурными мантиями можно отыскать “серых кардиналов” – тех, кто дергает шнурки марионеток, действующих на сцене. Эта проблема имеет особое значение для политических партий, потому что во многих из них реальная власть весьма отличается от видимой. Именно по этому принципу в американских партиях различают нормальную организацию, руководимую лидером, и машину – теневую структуру, находящуюся в руках боссов и их людей. Эта вторая власть организована, разумеется, не демократически: соответствующие должности достаются не путем выборов, а за счет кооптации, назначения сверху, прямого захвата или по наследству. [200] Американский “боссизм” по-видимому основан на прибыльности. …машина, то есть теневая структура, которая в действительности и руководит партией, по существу представляет собой предприятие для завоевания должностей, а также законных и незаконных привилегий, которые она может обеспечить; босс – это шеф и создатель такого предприятия. [201]

Можно сравнить это с влиянием кредиторов, но в партиях их роль представляется меньшей, чем полагает общественное мнение. Нет прямого соответствия между суммами средств, пожертвованных партии, и властью пожертвователя над ее организацией. Сами кредиторы не выступают в качестве тайных вождей партии: они лишь воздействуют в определенные моменты на ее собственных вождей, добиваясь, чтобы те повели партию в определенном направлении.

Действие кредиторов можно сравнить с действиями группировок и коалиций, созданных с целью защиты групповых интересов средствами политического вмешательства…[202]

C группами давления не нужно смешивать обьединения интеллектуалов, или, как их называли в ХVIII веке, “общества мысли”, которые в то или иное время приобретали значительное влияние в руководстве политическими партиями. Наиболее ярким примером была бы здесь та роль, которую играло франкомасонство в руководстве французской радикальной партии в 1900-1910 гг. Бесспорно, в этот период масонами были заложены устои партии…и тем самым они придали ей такую эффективность и мощь, которые потом уже никогда не были ей свойственны. Подобным было влияние Фабианского общества на руководство британских лейбористов.

Другая разновидность “второй власти” создается командами, складывающимися вокруг газеты, на распостранение которой опирается их влияние в партийном руководстве. Нередко личная харизма одного человека придает им более или менее подчеркнутый характер клана. [203]. Главной опорой могущества Ленина в русской социал-демократической партии (до 1917 г.) была “Искра”…

Последний тип этой “второй власти” представляет собой подчинение партии интернациональной власти: она может быть внешне демократической, если учреждена делегатами, свободно избранными национальными партиями пропорционально их численности. Но если каждая национальная партия имеет лишь минимальное представительство внутри интернациональной организации, то всегда сохраняет автократический характер по отношению к ней… Как показывает опыт, Интернационалы фактически учреждаются автократическим путем, а в противном случае они лишены настоящей власти. С Третьим Интернационалом (Интернационал Карла Маркса) соответствовал этому пути… C Третьим Интернационалом возвратилась автократия, усугубленная засильем российской коммунистической партии, которая обладала пьятью голосами в исполнительном органе, тогда как каждая из других наиболее значительных компартий имела лишь один голос…[204]

ІІ. Олигархическая природа руководства

Руководство партией имеет естественную тенденцию принимать олигархическую форму. В них образуется настоящий “правящий класс”, более или менее замкнутая каста, “внутренний круг”, куда нелегко проникнуть. Это больше относится к руководителям видимым, чем к реальным, и скорее к автократическим, нежели к демократическим. Теоретически выборы должны были бы препятствовать зарождению олигархии; фактически же они скорее способствуют ему. Массы по природе своей консервативны; они привязаны к привычным лидерам и не доверяют новым лицам. Даже в социалистических партиях, где выдвижение руководителей происходит наиболее демократическим путем, их обновление тоже бывает делом трудным.

Образование внутреннего круга

Принятая в стране избирательная система, по-видимому, имеет известную связь с олигархическим характером партийного руководства и образованием внутреннего круга. Если ни один кандидат не имеет шансов быть избранными без одобрения партийных комитетов, их вожди играют существенную роль в отборе будущих депутатов, которые выдвигаются внутренним кругом. И, напротив, если возможны независимые кандидатуры или основную роль на выборах играет личность кандидата, так что партийные комитеты зависят от кандидата больше, чем кандидат от них, рекрутирование парламентариев осуществляется помимо внутреннего круга и партийной олигархии. [205] Поскольку в этом случае парламентарии также играют весьма важную роль в руководстве партии, внутренний круг открывается и циркуляция элит становится возможной. Следовательно, голосование по спискам, по определению коллективным и партийным, усиливает олигархию, тогда как индивидуальное голосование ее ослабляет. Внутренняя олигархия берет верх и при пропорциональной системе по спискам, в которых представлены блоки, а кандидаты вносятся в строгом порядке, определяющем их шансы быть избранными: так как депутаты отобраны здесь внутренним кругом, партия вращается в замкнутом пространстве. Точно те же результаты наблюдаются и при двухпартийной системе, поскольку своего рода монополия двух партий дает им преимущество даже при выборах кандидатов по одномандатным округам.

В зависимости от способа образования можно выделить несколько типов руководящего класса и внутренних кругов. Наиболее примитивный – это, конечно, камарильи, клики – малые группы, использующие тесную личностную связь как средство установления и сохранения своего влияния. Иногда речь идет о клане, сложившемся вокруг влиятельного лидера: клиентела этого вождя монополизирует руководящие посты и стремится превратиться в олигархию. …соперничество кланов сменяется борьбой фракций или “течений”; у руководства партией почти всегда стоит доминирующий клан. Партийная структура благоприятствует развитию кланов…здесь все как бы специально создано для игры личностей и их клиентелл. Аналогичный характер имеет и создание машин вокруг боссов в американских партиях.

С кланами не следует смешивать руководящие команды, члены которых не связаны личной преданностью главному вождю: отличительной чертой команды является относительное равновесие ее членов и тот факт, что связи солидарности в ней развертываются горизонтально, а не вертикально. Формирование этих команд происходит весьма различными путями. Бывает, что они выступают результатом свободного договора нескольких человек, обычно принадлежащих к молодому поколению, которые обьединяются, чтобы “потрясти кокос”, то есть убрать с руководящих постов ветеранов и самим монополизировать  эти посты: это феномен школ и “капелл” артистического и литературного толка, который нередко обнаруживается в политике.  Пример такого рода команды т.н. “младотурки”, которые  в 1933-1934 гг. сложилась в французской радикальной партии. Отдельные мифоманы мечтают даже о “синархии”, то есть о формировании тайной команды, которая обьединит влиятельных руководителей многих партий; все это, конечно не следует принимать всерьез. Еще чаще такие руководящие команды – плод стихийной солидарности, обусловленной общностью происхождения или образования: землячества (типа жирондистов 1792 г.), содружества бывших студентов-однокашников (типа “политехников” – политические деятели и сотрудники высшего административного звена Франции, получившие образование Политехнической школе, одной из наиболее известных в то время, которая сложилась еще во времена Великой французской революции); команды, связанные работой в одном учреждении (типа Финансовой инспекции – одном из высших административных органов V Республики созданный при де Голле с целью усиления роли государства в сфере финансов и кредита; многие ее сотрудники становились затем политическими деятелями) или союзы фронтовиков (типа “Ветераны Н-ского полка”). Самые значительные из них – первые: в регионах, где одни и те же политические партии долгое время сохраняют большое влияние, естественным образом формируются команды, которые нередко играют существенную роль в жизни партии. Подобные феномены наблюдаются во всех партиях: иные из них, особенно коммунисты, стремятся помешать этому с помощью ротации или “декоренизации”…[207]

Во многих европейских партиях мы встречаем сегодня команды руководителей, зародившиеся в совместной подпольной работе во время оккупации…

Команды и кланы представляют собой личные олигархии. Бюрократия же, напротив, есть тип олигархии институциональной. Немыслимая в старых комитетских партиях с их слабой структурой, она зародилась с появлением секций и сложной инфраструктуры, получив особое развитие в партиях, связанных с профсоюзами, кооперативами и обществами взаимопомощи. Так, немецкая социал-демократическая партия в 1910 г. насчитывала 3000 функционеров (приблизительно один функционер на 250 членов). Эти функционеры обнаруживали тенденцию играть доминирующую роль: имея в силу самих своих обязанностей повседневный контакт с базовыми организациями, они легко добивались делегатских мандатов на сьезды, благодаря чему могли оказывать решающее влияние на формирование руководящих органов. С другой стороны, их роль в партии давала им непосредственную власть над ее членам: функционер – секретарь федерации явно становится главной пружиной федерального комитета, другие члены которого, поглощенные своими частными делами, не могли работать в нем столь же активно. Посредством этого двуединого механизма и создавалась бюрократия в точном смысле данного термина. Некоторые партии патались противодействовать этой тенденции, ограничивая количество функционеров, которые могли делегироваться на сьезды. [208] Так в уставе бельгийской социалистической партии имелась норма, которая предусматривала, что парламентарии и функционеры должны составлять менее половины делегатов национального сьезда партии.

Иные партии, напротив, систематически стремятся развивать институт функционеров. Они видят в партии настоящее профессиональное орудие, по крайней мере когда речь идет о кадрах. Особенно темпераментно писал об этом Ленин на страницах “Что делать?” Он полагал, что для формирования настоящих агитаторов новой партии необходима постоянная, непрерывная и абсолютная занятость партийными делами, исключающая стесненность обыденными заботами. Отсюда вытекает и неоднократно развиваемая им идея о создании подлинного класса профессиональных революционеров, которые служили бы главным ядром партии и составили бы ее базовый актив. “Каждый рабочий агитатор,- говорил он,- который имеет известный талант и подает надежды, не должен по 11 часов в сутки работать на заводе. Нужно устроить так, чтобы он жил на средства партии”. И уточнил, что следует “опираться на людей, которые посвящают революции не свободные вечера, а всю свою жизнь”, “людей, чья профессия – революционная деятельность”. [209]

Создать класс настоящих профессиональных революционеров – это значит создать класс профессиональных руководителей революционных партий, “внутренний круг”, направляющий массы, функционирующий в рамках партии: это означает создать бюрократию, то есть олигархию. Если бы посты партийных функционеров были строго выборными, бюрократия не отличалась бы от демократии. Но это не так – и иначе быть не может: активистов, способных занять постоянный пост и согласных на это, не так уж много. Руководство партии держит их подбор под строгим контролем, с тем чтобы обеспечивался и технический уровень, и политическая преданность; как мы видели, оно широко опирается на функционеров на местах. Так рождается самая настоящая олигархия, которая отправляет власть, сохраняет ее и передает посредством кооптации.

Иногда эта бюрократическая олигархия принимает форму олигархии технократической. Партии создают у себя специальные кадровые школы; чтобы получить руководящие посты, нужно их пройти. Эта система впервые была использована социалистическими партиями, чтобы попытаться сформировать политическую элиту внутри рабочего класса. Коммунистические партии систематическим образом развивали эти кадровые школы. [210]  В фашистских партиях, и особенно в партии национал-социалистов, приняты подобные же методы. После взятия власти наци создали настоящие “школы вождей” для кадров высшего и среднего звена. Из общего числа членов Гитлерюгенд отбирали по тысяче индивидов в год. После первого образования в “Школах Адольфа Гитлера” имело место новое строгое “просеивание”, а затем небольшое число будущих вождей допускалось к специальной подготовке, рассчитанной на три года. После вояжа за границу с целью расширения кругозора начинался первый год учебы: он предназначался для испытания стойкости и характера; второй год давал идейную закалку; третий – техническую подготовку. Предусматривалась и годичная стажировка рядом с каким-либо партийным вождем. [211]

Это олигархия, путь в которую лежит одновременно через кооптацию и получение образования в кадровых школах партии. [212]

Состав и обновление “внутреннего круга”

Когда руководство партией приобретает олигархический характер, то какова бы ни была его форма, неизбежно встают две проблемы: проблема формирования “внутреннего круга” и проблема его обновления. Первая состоит в том, чтобы умерить разрыв между социальной структурой массы членов партии и аналогичной характеристикой внутреннего круга.

Так, например, в руководстве буржуазных партий часто отмечался весьма высокий процент адвокатов, врачей и других представителей свободных профессий и относительно низкий – коммерсантов, промышленников, ремесленников или крестьян, то есть тех, кто собственно и составляет массу буржуазного класса. Точно так же “интеллектуалы” (преподаватели, писатели, журналисты) занимают очень большое и не соответствующее их количественному значению место в руководстве рабочих партий. Но все это – довольно неопределенные замечания, которые не опираются на какие-либо количественные измерения или общую выборку.[212]

А между тем сравнение социальной принадлежности руководителей действительно избранных и руководителей, выдвинутых автократическими методами, было бы весьма впечатляющим. Оно, несомненно, заставило бы поновому поставить проблему демократии. Нет никакой уверенности в том, что социальный состав группы избранных вождей в большей степени соответствовал бы социальному составу избравшей их массы членов партии, чем тот же показатель олигархической группы вождей, рекрутированных автократическим путем. Напротив, все заставляет предполагать, что как раз в первом случае соответствие было бы меньшим. Крестьяне выбирают своих депутатов не из крестьян, а скорее из адвокатов, поскольку полагают, что те более способны защитить их интересы в парламенте. Точно также и члены партийной федерации избирают своих руководителей больше за те способности и ораторские таланты, которые они за ними признают, чем в силу их социальной принадлежности. В рабочих партиях, где классовое сознание более развито, положение вещей вряд ли иное. Симптоматично, что доля рабочих будет больше среди руководителей-коммунистов, выдвинутых автократически, нежели среди руководителей-социалистов, избранных более демократическими методами.

По сути, сталкиваются два понятия представительства: одно – юридическое, основанное на выборе и делегировании, другое – техническое, основанное на фактическом подобии между массами и теми, кто ними управляет. Но не напоминает ли это фантазии о некой “научной демократии”, согласно которым парламент должен быть сформирован по гражданской модели, в сжатом виде воспроизводящей точную структуру нации…

Тогда требованиям “научной демократии” ближе всего отвечали бы автократические и олигархические… партии, особенно коммунистические, которые упорно стараются увеличить долю кадров из рабочих, с тем чтобы сформировать руководство по образу и подобию базового состава своей партии. Отметим, что речь идет не просто о том, чтобы с точностью воспроизвести во “внутреннем круге” социальный состав базовых организаций: внимание направлено исключительно на рабочих по той причине, что марксистская доктрина приписывает им особые качества в деле революционных преобразований.

Но это понятие скорее теоретическое, чем реальное… сказать, что 50 из 100 – рабочие, 50 из 100 – интеллектуалы, будет неточно. Нужно было бы сказать: 50 из 100 – бывшие рабочие, 50 из 100 – бывшие интеллектуалы. [214]

Французское выражение “выходец из народа” очень точно указывает сразу и на происхождение, и на отрыв от своих социальных корней. Отрыв – хотя и в смягченном виде- сказывается и у непрофессиональных кадров: груз ответственности изменяет того, кто его несет; психология начальствующих никогда не бывает идентична психологии масс, даже если они родом из того же социального слоя. Фактически руководители имеют тенденцию сближаться между собой и стихийно создавать особый класс. Понятие научногопредставительства иллюзорно: всякая власть олигархична.

Но любая олигархия имеет обыкновение стареть. Когда партийная олигархия покоится на назначении и кооптации, тенденция к старению имеет своим результатом пожизненный характер власти руководителей; они почти никогда не соглашаются добровольно оставить власть или сознательно пойти на ее ограничение. Приблизительно так же обстоит дело и в том случае, когда они избраны членами партии. Действительно, тенденция к старению командных кадров в демократических партиях представляется более сильной, чем в каких-либо иных. Пристальное изучение социалистических партий показало бы, как исключительно трудно бывает там молодым добиться того, чтобы активисты их приняли. Омоложению базовых организаций партии куда меньше противится высшее руководство, нежели низовые руководители: на местах не любят новых лиц и особенно стремительных восхождений.

Привязанность к привычным лицам и глубокий консерватизм масс, конечно, играют здесь свою роль. Но причина не только в одном этом: быть может, решающее значение имеет какая-то темная инстинктивная ревность. …превосходство молодого всегда выглядит вызывающим. В сопротивлении демократических партий омоложению кадров обьединяются эгалитаристская ревность и соперничество поколений. Поразительно, но кадры коммунистов при всем их  автократическом происхождении обычно моложе, чем их социалистические коллеги, избранные демократическим путем. …в среднем функционеры в пролетарских партиях обычно старше, чем в буржуазных. Буржуазные партии могут себе позволить выбирать более молодых руководителей, чем пролетарские, потому что буржуазным кадрам легче сформироваться – особенно на первых порах. …доля сыновей рабочих, получающих среднее и высшее образование, много ниже, чем тот же показатель среди сыновей промышленников, коммерсантов, врачей, адвокатов, etc. [216]

Даже если считать, что среднего и высшего образования для формирования политики еще недостаточно, то все равно нельзя не признать, что это дает по крайней мере общую культуру, умение анализировать факты и подавать их – риторику, что очень ценно для кадров партии. Многим активистам-рабочим приходится осваивать все это позднее, поскольку в молодости они были лишены такой возможности, и путь к руководящим постам для них оказывается более долгим. Выходцы из буржуазии даже в рабочих партиях имеют больше шансов войти в ряды руководящих кадров молодыми.

Степень старения кадров и возможность их обновления существенно зависят от организации самой партии. Уже доказано, что выборы, вопреки распостраненному мнению, не обеспечивают должного омоложения. Но и партии автократической структуры не лучше приспособлены для противостоянию одряхлению. Фактически старение свойственно и тем, и другим: только в автократических партиях энергичное действие центра, обеспечивающее смену элит, возможно, а в демократических оно затруднено электоральными механизмами. Такую же значительную роль играет и степень централизации или децентрализации партии. Как показывает опыт, обновление кадров легче происходит в централизованных партиях, ибо наибольшее сопротивление молодым всегда встречается среди низовых кадров, зачастую состоящих из посредственностей, не способных достигнуть высших постов, но очень ревниво относящихся к своему авторитету и весьма уверенных в собственной ценности; они инстинктивно ставят преграды перед теми, кто, по их мнению, может угрожать их руководящему положению. В некоторых социалистических партиях такого рода деятельность местных руководителей, соединяясь с консервативными тенденциями активистов, приводит к угрожающему склерозу…

В конечном счете одни только централизованные партии заботятся о создании системы обновления руководителей, коренным образом связанной, кстати, с системой кадровых школ. Здесь передача полномочий молодым предполагает, что они уже получили политическое образование и технические навыки. Особенно настойчиво проводят эту линию коммунистические партии. [218] Национал-социалистические партии, напротив, после взятия власти пытались утвердить отлаженный механизм смены элит, включающий уже описанные выше “школы вождей”.

В демократических и децентрализованных партиях обновление внутреннего круга носит характер исключения или совершается обходными путями. [219]

… отсутствие солидной инфраструктуры в исключительных обстоятельствах может оказаться фактором, благоприятствующим омоложению партий; и, напротив, препятствия в виде “бонз” и младшего руководящего состава, которые смягчают силу кризисов в партиях с сильной структурой, в то же время мешают им использовать шанс для своего обновления.

В качестве примера омоложения партии с помощью обходных путей можно привести деятельность исследовательских центров. Они позволяют молодым технократам очень быстро выдвигаться на руководящие роли в партии, не проходя весь тот долгий сursus honorum (круг почета), который навязывается им активистами базовых организаций. Эти технократы сначала работаю в тени, где их деятельность не менее эффективна, так как исследовательские центры готовят проекты законов, которые вносят затем парламентские группы партии, и разрабатывают ее программу и избирательную платформу. Руководители партии могут затем протежировать им, продвигая их сперва в парламент, а затем в министерские советы [220]. Сюда можно причислить практику бельгийской социалистической партии с ее Институтом Вандервельде; бельгийской христианско-социальной партии с Центром исследований и документации…исследовательские подразделения увеличивают силу центральной власти партии, и она должна вмешиваться, чтобы продвигать их сотрудников дальше.

В итоге можно утверждать: есть два основных препятствия омоложения “внутреннего круга” – оппозиция низовых руководящих кадров (то есть самой большой части членов самого этого круга) и консервативные тенденции слоя активистов. Таким образом, циркуляция элит возможна только в партиях достаточно сильно централизованных, где высшие руководители могут “навязывать” молодых, или в партиях с очень слабой структурой, где низовых руководителей не так много и свободная конкуренция в исключительных обстоятельствах позволяет “потрясти кокос”.

Распределение депутатов французского Национального собрания (1946 г.) по возрастам подтверждает эту тенденцию: наибольший процент молодежи (до 36 лет) обнаруживается в коммунистической партии (33% от общего состава), у народных республиканцев (24,5%) – обе очень централизованы; затем идут радикалы, ЮДСР (14%) и правая (12%), централизованные довольно слабо; в хвосте плетется партия социалистов (8%), у которой сильная инфраструктура сочетается с развитой децентрализацией и весьма демократической системой выдвижения руководителей. [221]

 

  << Початок < Попередня 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Наступна > Кінець >>