Інструменти
Ukrainian (UA)English (United Kingdom)Polish(Poland)German(Germany)French(France)Spanish(Spain)
Неділя, 25 черв. 2017

Партологія

Волгов М. Багаторівневі політичні партії та тренд децентралізації: теоретичний аспект у сучасному англомовному науковому дискурсі

Волгов М. Багаторівневі політичні партії та тренд децентралізації: теоретичний аспект у сучасному англомовному науковому дискурсі / Микола Волгов // Наукові Записки Інституту політичних і етнонаціональних досліджень ім. І. Ф. Кураса НАН України.- 2013.- № 6(68)).- С. 198-207.

Стратархіальні політичні партії є одночасно активними на різних територіальних рівнях. Крім національного рівня, як правило, більшість з них працюють на одном або кількох субнаціональних рівнях, а також в рамках субнаціональних структур. Ці політичні реалії призвели до виникнення та подальшого розвитку у сучасній англомовній науковій літературі концепту “багаторівнева партія” (multi-level party/MLP). [198]

Д. Мун (David S. Moon) та О. Бретберг (Oivind Bratberg) наводять наступне її визначення – це партійна організація з множинними лініями підзвітності та розділенням повноважень між відносно автономними підрозділами на суб- та наднаціональних рівнях” (Moon D. S., Bratberg O. Conceptualising the multi-party: two complementary approaches // Politics.- 2010.- T. 30.- № 1.- P. 52-60). [199]. З цієї дефініції ми можемо побачити, що вчені чітко вказують на специфіку цієї структури, яка полягає в особливостях внутріпартійного розподілу влади та повноважень.

На думку Р. К. Карти, регіоналізація передбачає ослаблення національних партійних ієрархій на користь більш гнучкої структури, де місцеві еліти можуть адаптувати організаційну конфігурацію та меседжі до потреб локальних виборців (Carty R. K. Parties as Franchise Systems The Stratarchical Organizational Imperative // Party Politics.- 2004.- T. 10.- № 1.- P. 5-24) [199]. Особливо часто таку диверсифікацію можна спостерігати там, де присутня конкуренція з боку етнонаціональних партій (Hough D., Jeffery C. An introduction to multi-level electoral competition // Devolution and Electoral Politics.- 2006.- P. 2-13). Як наслідок, ці можливості політичної дивергенції можуть ставити під сумнів претензії центрального офісу партії на загальну узгодженість та керованість структурою на національному рівні (Laffin M., Shaw E. British devolution and the Labour Party: how a national party adapts to devolution // The British Journal of Politics & International Relations.- 2007.- T.9.- № 1.- P. 55-72) і, більш того, заохочувати сепаратний розвиток та інтереси окремих регіональних відділень (Stolz K. Moving up, moving down: Political careers across territorial levels // European Journal of Political Research.- 2003.- T. 42.- № 2.- P. 223-248). [199].

П. ван Хаутен розглядає ці особливості партійного функціонування з позицій процесу делегування повноважень, приділяючи основну увагу взаємодії головного офісу та партійних структур на регіональному рівні (Van Houten P. Multi-Level Relations in Political Parties A Delegation Approach // Party Politics.- 2009.- T. 15.- № 2.- Р. 137-156). Тобто, основу цього підходу складає вивчення взаємовідносин двох акторів чи груп акторів: принципала та агента, де принципал дозволяє агенту здійснювати ту діяльність, котра може принести користь принципалу, але для самостійного ведення якої у нього не вистачає ресурсів – часу, досвіду, інформації тощо. Адаптація цього підходу до проблеми політичних партій за П. ван Хаутеном полягає у тому, що лідери національної партії можуть розглядатися як принципали, а регіональні підрозділи – як агенти (p. 139).

Вчений виокремлює декілька можливих зисків для національної партії у тому, що вона матиме регіональні відділення з автономією від центрального офісу. По-перше, регіональне відділення може мати більш повну інформацію і знання про те, як мобілізувати виборців на місцях і як донести партійні меседжі до електорату. І, по-друге, регіональні відділення можуть мати більший рівень довіри виборців у регіоні, ніж національна партія загалом. Отже, на думку П. ван Хаутена, можна очікувати, що обсяг і тип повноважень, делегованих регіональному відділенню, змінюється в залежності від потреби центрального офісу на регіональному рівні у інформації, компетенції, довірі (p. 141). [199].

Центральне керівництво хоче якомога більше контролювати осередки, але існує і необхідність надати їм значні повноваження та самостійність з метою отримання обумовлених цим вигод. Ця дилема стає стрижневою для усієї моделі відносин делегування, адже внаслідок таких стосунків спостерігаються не лише здобутки, а й витрати. Дослідник вказує на три можливі причини цих витрат: прихована інформація, приховані дії і конфлікти інтересів.

Прихована інформація відноситься до конфіденційної інформації, що має у своєму розпорядженні агент щодо наслідків або причин конкретних дій” (р. 143). Хоча така інформація, в першу чергу, може бути причиною для делегування повноважень цим агентам, це також означає, що важко розрізнити, чи слугує вона інтересам принципала, чи власній вигоді агента. П. ван Хаутен зазначає, що приховані дії можуть бути більш значною проблемою ніж попередня. Цей феномен з’являється, коли принципал не може адекватно оцінити вплив дії агента на результат політичних практик. Чим шкодить власним інтересам через звільнення ефективних функціонерів або підтримку неефективних.

Конфлікт інтересів представляється найбільш визначним джерелом витрат у відносинах делегування. Сутність цієї проблеми полягає у тому, що головний офіс партії в першу чергу піклується про результати на національних виборах, чому сприятиме уніфікована для всієї країни партійна програма. Коригуючи її на користь специфічних потреб певних регіонів, особливо тих, що існують у відмінному від загальнонаціонального політичному контексті, можливо досягти певного збільшення показників електоральної підтримки серед виборців, що мешкають там. Але це може коштувати голосів в інших регіонах, де виборці можуть бути невдоволені такою унікальністю.

Інший вимір конфлікту інтересів, на думку дослідника, може стосуватися керівних позицій в партії. Їх масштаб та інтенсивність залежить від моделі, за якою будується кар’єра в партії. Якщо партійні еліти часто переміщаються між рівнями партії (національним, регіональним і наднаціональним), то конфлікти інтересів у ершому вимірі (щодо  виборчих стратегій на різних рівнях) будуть менш масштабні, а конфліки щодо керівних посад більш гострими. А у випадку, коли рівень мобільності еліт низький, то співвідношення конфліктів виглядає зворотно пропорційним попередньому випадку. [200].

Відносини делегування повноважень не передбачають відмову від використання певних механізмів контролю агентів з боку принципала: підбір і скринінг агентів, угоди та санкції на основі звітності і моніторингу, а також інституційні стримування.

Очевидним механізмом відбору агентів є відбір лідерів регіональних підрозділів. Відбір кандидатів для участі у виборах (особливо національних) також може бути потенційним механізмом контролю, який характеризується різноманітністю характерів процедур, які залежать від партійної традиції, нормативних документів, політичної культури тощо. П. ван Хаутен припускає існування більш неформальних способів впливу на ці процеси. Наприклад, публічну заяву або таємну підтримку конкретних кандидатів (p. 146).

Використання контрактів є ще одним механізмом контролю. У цьому контексті, поняття контракт використовується в широкому сенсі і стосується формальних і неформальних конвенцій та правил, регламентуючих поведінку агента” (р. 146).  Також це можуть бути певні принципи поведінки у публічній сфері, такі як уникнення критики рішень дій головного партійного офісу з боку місцевих структур, особливо це стає важливим у країнах, де регіональні відділення відіграють значну роль у формуванні загальнонаціональної партійної політики.

Санкції щодо агента, що діє проти інтересів принципала, представляють третій тип можливих механізмів контролю (p. 147). Це вимагає моніторингу та звітності про діяльність агента. І більш важливим у цьому питанні стають не формально-бюрократичні звіти про активність підрозділів, а безпосередній нагляд з боку членів партії, засобів масової інформації і виборців.

Останній різновид можливих механізмів контролю агентів включає інституційні стримування (р. 147). Це стосується такого організаційного дизайну партії, де кілька органів несуть відповідальність і конкурують один з одним за вплив на прийняття рішення або вироблення партійної політики. Він може бути менш актуальним для ієрархічних моделей, але там, де кілька партійних органів працюють на різних рівнях і мають можливість взаємного балансу та стримування, боротьба за вирішальний вплив на те чи інше рішення стає більш важливою та гострою. [200].

Cвій погляд на проблему організації та систему взаємовідносин у багаторівневій партії запропонували Лори Торлексон (Lori Thorlakson). Вона емпірично виокремила три аспекти, що визначають характер такої структури: ступінь формального зв’язку між національним та субнаціональним рівнями – “вертикальна інтеграція”, ступінь фактичного контролю національного рівня над субнаціональними партійними організаціями – “вплив”, і простір для самостійних дій цих субнаціональних організацій – “автономія” (Thorlakson L. Patterns of party integration, influence and autonomy in seven federations // Party Politics.- 2009.- T. 15.- № 2.- Р. 157-177). [202].

За своєю сутністю вертикальна інтеграція є наслідком формальних організаційних зв’язків, таких як членство в партії, механізм розподілу фінансування та системи управління. Адже, коли ці зв’язки існують, партія інтегрована та спостерігається взаємозалежність між різними рівнями партійної структури і, відповідно, навпаки.

Таким чином, партії класифікуються вченою як інтегровані, якщо національний і субнаціональні рівні мають загальну управлінську та єдину членську структури. Якщо партії мають організаційні одиниці і беруть участь у політичному житті на національному та субнаціональному рівнях, але не мають ані загального керівництва, ані членської структури, то вони класифікуються як неінтегровані. Усічені партії, ті які діють лише на одному з рівнів, на думку вченої, за визначенням не можуть бути інтегрованими. (р. 161).

Вплив відноситься до того виміру, в якому субнаціональна партійна організація виявляється більш або менш важливою силою в національній структурі. І вплив тоді значніший, коли її інституціональні інтереси представлені на рівні керівних органів національного рівня саме лідерами локальних партійних організацій. Високий рівень впливу субнаціональних організацій породжує те, що іноді описується як “конфедеративна” партійна структура, де баланс партійної влади розподілений серед субнаціональних організацій. Так, високий ступінь впливу характеризується станом, коли виконавчі органи партії складаються переважно з представників субнаціональних організацій; помірний – якщо місцеве представництво здійснюється через функціональні групи або регіональні об’єднання місцевих партійних організацій; і, нарешті, слабкий, якщо регіональні представники становлять меншість (р. 162) [202].

Автономія служить виміром свободи субнаціонального рівня партії вести справи без втручання з боку національних партійних структур” (р. 162). Усічені та неінтегровані регіональні організації є автономними за визначенням, але в інтегрованих партіях рівень автономії може змінюватися, в залежності від ступеня контролю головного офісу таких питань, як дисципліна, політика, вибори, внутрішня організація, висування кандидатів та вбори керівників. Повна автономія, як вказує Л. Торлексон, спостерігається у “розколотих партіях (split parties), де субнаціональні організації існують окремо і паралельно з організаційними підрозділами національної партії. Однак, як зазначає вчена, основним гарантом збереження автономії партійних організацій у багаторівневій політичній партії є незалежні від центрального керівництва медіаторські органи. (р. 162). [203].

Британський політолог Джонатан Хопкін (Jonathan Hopkin) запропонував аналітичну модель дослідження того, як напруженість між центром і периферією та інституційні реформи впливають на організаційні параметри загальнонаціональних партій (statewide parties) у контексті тренду до “денаціоналізації” електоральної політики. Під цим терміном вчений розуміє процес, завдяки якому національна арена політики стає менш значущою для партійної боротьби.

На думку Дж. Хопкіна, однією з перших площин, де може бути утворена напруженість між центром і периферією, є процес політичного рекрутингу взагалі, та висування кандидатів зокрема (Hopkin J. Political Decentralization, Electoral Change and Party Organizational Adaptation A Framework for Analysis // European Urban and Regional Studies.- 2003.- T. 10.- № 3.- Р. 227-237).

Цей конфлікт, головним чином, виникає навколо формального процесу відбору та ратифікації кандидатур, який регіональні еліти намагаються “вирвати” з-під контролю центрального рівня. Однак саме процес боротьби за голоси та праймеріз, може стати ареною, на якій буде розгорнуте протистояння. Адже регіональні лідери будуть використовувати ці процеси для акумуляції локальної підтримки проти централізації влади. [203]. Більш відкрита процедура висування перешкоджає спробам центрального керівництва навязувати кандидатів проти волі регіональних організацій, оскільки регіональні еліти мають потенціал для мобілізації опозиції через виборчий процес.

Другою важливою ареною конфлікту, за Дж. Хопкіним, є рекрутинг та карєра непарламентських партійних еліт (р.231). Однією з особливостей виникнення “картельних партій” є використання центральних ресурсів та фінансування для зміцнення партійних організацій, а також їх апаратів та “територіальних бюрократій” – участь у яких не обов’язково передбачає обрання на державні посади. (Katz R. S., Mair P. Changing Models of Party Organization and Party Democracy The Emergence of the Cartel Party // Party politics.- 1995.- T. 1.- # 1.- P. 5-28). Ці бюрократи мають власні корпоративні інтереси, а їх розвиток спрямований на централізацію структури. “Блокування децентралізаційних процесів може бути важливою частиною стратегії професійного виживання цих бюрократів” (р. 231).

Іншою площиною для утворення внутрішніх конфліктів є вимір електоральної активності. Потенціал для виникнення центр-периферійної напруженості тісно пов’язаний з рівнем націоналізації чи денаціоналізації у виборчих змаганнях. Відповідно до того, як виборці схильні бачити себе учасниками “загальнонаціональної події” (р. 231), голосуючи за місцевих кандидатів як “представників” партійних лідерів національного рівня, місцева партійна організація буде мати слабкі можливості для перерозподілу внутріпартійного впливу на свою користь. У цьому випадку контроль над такими питаннями, як стратегія кампанії, партійний дискурс та програмні пропозиції, буде зосереджений переважно в руках центрального керівництва, що не дозволить регіональним партійним елітам розробити та запровадити диференційовану стратегію. [204].

Регіональні еліти можуть чинити тиск на національних лідерів в інший спосіб. Через присутність у лавах локальної організації популярних або навіть харизматичних регіональних політичних діячів з особистими прихильниками (можливо клієнтелістського типу), які мають набагато більше можливостей для мобілізації підтримки, ніж будь-який “делегат” центрального керівництва. У такому випадку, національні лідери не мають іншого вибору, окрім як вести переговори з такими фігурами, бо останні мають дуже високі шанси на перемогу у конфлікті, апелюючи до своєї електоральної бази. [204].

Третьою площиною, де в політичній партії утворюються вертикальні внутрішні конфлікти, Дж. Хопкін вважає державну службу. “Партійна активність в органах виконавчої влади та легіслатурах” втягує їх у різні дилеми, що стосуються внутрішнього балансу між національним і регіональним керівництвом партії” (p. 234).

Незалежно від того, на якому інституціональному рівні партія виконує свою владну функцію, територіальне питання одразу ж виникає, як тільки її представники обираються до національного парламенту, де повинні бути утворені певні парламентські групи та фракції. Так само внутрішні конфлікти між регіональними та національними елітами можуть загрожувати парламентській дисципліні, незалежно від того, існуватимуть чи ні ці окремі групи. Звичайно, чим більше регіональної автономії у відборі кандидатів та стратегії виборчої кампанії, тим більше ризиків для парламентської згуртованості на національному рівні, якщо не буде заздалегідь визначений відповідний режим управління парламентською фракцією. [205].

Одним з основних питань дій органів виконавчої та представницької влади на регіональному та національному рівнях. У цьому випадку дуже чутливою проблемою стає питання узгодження коаліційних стратегій. Адже партії можуть зіткнутися з незручною ситуацією, коли на одному рівні вони співпрацюють у межах коаліцій, і виступають супротивниками на іншому.

Таким чином, децентралізаційний тренд у партійному бутті проявляється у вигляді формування або трансформації сучасних структур у “багаторівневі політичні партії”, організація та система взаємодії підрозділів всередині яких задовільняє вимоги до можливості продуктивного функціонування на різних адміністративно-територіальних рівнях. Сучасними англомовними партологами було запропоновано декілька аналітичних моделей щодо вивчення організаційно-структурних аспектів діяльності таких партій. [205].

П. ван Хаутен пропонує розглядати це питання через модель відносин принципал-агент”. Де у якості першого виступає центральний офіс партії, а роль агента виконує субнаціональни підрозділ. У якості переваг такої організації партійної структури вчений наводить можливість використання знань “агентів” про регіональну специфіку, виборців, ефективність інструментарію та більший рівень довіри виборців до них у конкретному регіоні. Але існують і “витрати” у вигляді прихованої з боку “агентів” інформації, дій та конфліктів інтересів. Відповідно, це призводить до застосування певних механізмів контролю: підбір агентів, угоди та санкції, а також взаємні інституційні стримування. [206].

Л. Торлексон, запропонувала три характеристики, що, на її думку, визначають характер багаторівневої партії. Перший - вертикальна інтеграція – ступінь формального звязку. Другий – вплив – ступінь фактичного контролю головного офісу над субнаціональними партійними організаціями. Третій – автономія –простір для самостійних дій регіональних юнітів.

Дж. Хопкін виходить з позиції, що на організаційні параметри загальнонаціональних партій впливають напруженість у стосунках між центром і периферією, а також інституційні реформи. Відповідно, його модель аналізу будується на дослідженні площин, де породжуються конфлікти. У якості таких він визначає рекрутинг та висування кандидатів; електоральну активність та ступінь націоналізації чи денаціоналізації менеджменту виборчої кампанії; партійне представництво у органах державної влади та легіслатур на різних рівнях і забезпечення балансу інтересів відповідних функціонерів.

 

 

Э. Ишай. Политические партии Израиля в эпоху глубоких перемен: проверка теории иррелевантности

7. Э. Ишай. Политические партии Израиля в эпоху глубоких перемен: проверка теории иррелевантности (Перевод) // Политическая наука: Политические партии и партийные системы в современном мире: Сб. науч. тр. – М.: РАН ИНИОН, 2006.- C. 81-107.

Y. Yishai. Israeli political parties in an era of changes. Testing the theory of redundancy.

7.1. Дополнительную фактографическую информацию о политических партиях и общественных движениях в Израиле можно найти на портале: http://www.languages-study.com/parties.html

7.2. Роль партий в современном политическом процессе является предметом дискуссии [82]. Как в стабильных, так и в неконсолидированных демократиях существует широкое согласие относительно необходимости политических партий для того, чтобы демократия могла работать. Однако в то же время существуют всеобщая неудовлетворенность партиями и недоверие к ним со стороны общественного мнения. В академических кругах широко обсуждается тема иррелевантности партий (в оригинале – redundancy -  изживший себя, лишний, бесполезный, никому не интересный, иррелевантный). Ханс Даалдер, подытоживая эту дискуссию, утверждает, что партии сыграли свою историческую роль в мобилизации групп граждан и интеграции их в сефру политики (Daalder H. Partis: Denied, dismissed, or redundant? A critique // Political parties. Old concepts and new challenges.- Oxford, 2002). Но после того как эта задача была выполнена, оказалось, что они – феномен преходящий. В дополнение к этому партии, которые когда-то представляли и поддерживали различные политические курсы и группы, стали походить одна на другую, теряя свои достоинства с утратой идентичности. Они более не отстаивают определенные принципы, а превратились просто в агентов по максимализации голосов избирателей, не имеющих собственной идеологии. Тот факт, что “все партии одинаковы”, снижает их эффективность в формировании процесса принятия государственных решений и воздействии на него. Наконец партии стали излишними, потому что они более ничего не значат. ”Корпоративный плюрализм”, с одной стороны, и группы действий – с другой, оказывают больше влияния на процесс принятия политических решений, чем партии. Инструменты прямой демократии, продолжением которых стала теледемократия, отодвинули партии еще дальше на второй план [83].

7.3. Задачей статьи является проверка гипотезы иррелавантности в контексте политического процесса в Израиле. Израиль представляет собой особый интерес в качестве обьекта странового исследования по трем причинам. Во-первых, партии играли здесь ключевую роль в решающий период государственного строительства, простирая свое влияние далеко за пределы выборов, в социо-экономическую сферу. Израиль характеризовался как ”партийное государство”, в котором партии занимали ключевые позиции в публичной сфере (Arian A. Politics in Israel. The second generation.- Chatham (NJ), 1989) [83]. Во-вторых, отличительная черта политического процесса в Израиле – высокая напряженность: ключевые проблемы идентичности израильского государства и его выживания являются предметом публичных дебатов. В-третьих, политическая мобилизация в Израиле была более высокой, чем в других демократиях, и партии играли главную роль в рекрутировании и мобилизации населения. Сохранили партии свое значение в ХХI столетии? Они все еще жизнеспособны или уже себя изжили? В попытке найти ответы на эти вопросы в статье сначала будет дано краткое описание современной партийной системы Израиля. За ним последует анализ политических партий в терминах массовой мобилизации, идеологической различимости и роли в процессе принятия политических решений. В заключение будет рассмотрена роль партий на фоне тех перемен, которые произошли в экономике, обществе и в политии [84].

Партийная система Израиля: от обслуживания к организации.

7.4. На первый взгляд, политические партии Израиля являются жизнеспособными образованиями, с прочным организационным фундаментом. В стране существует многопартийная система, и партии представлены в однопалатном парламенте – Кнессете, насчитывающем 120 делегатов. Отличительная характеристика партийной системы – фрагментация. Сам факт, что в Израиле, стране с численностью избирательного корпуса 4,72 млн. человек, в Кнессет 16-го созыва (2003 г.) были избраны 13 партий, говорит о распостраненности партийных предпочтений. Их распределение очень точно отражает карту социальных и политических размежеваний. Партии представляют два народа, проживающих в стране (евреев и арабов – последние составляют 20 % населения); отражают деление общества на религиозную (около 30 % населения) и секулярную части, на зажиточных граждан и неквалифицированных рабочих, на новых и старых иммигрантов, на сторонников и территориальных уступок в обмен на мир и убежденных последователей жесткой политики по отношению к палестинцам. Многие партии обслуживают узкие социальные и идеологические интересы [84].

7.5. Наряду с двумя “большими” партиями – Ликуд (Likud) и Лейбористской (Labor) – имеются (на сентябрь 2005 г.) три арабские партии, два ”русских” списка и три партии, представляющие религиозный контингент избирателей. В дополнении к ним существует одна антирелигиозная партия (Shinui) и партия, представляющая профессиональные союзы. Сторонники жестких военных решений израильско-палестинского конфликта представлены тремя небольшими партиями. Было сделано несколько попыток сократить число партий, включая поднятие процентного барьера для прохождения в Кнессет с 1 % от числа действительных голосов до 1,5 %. Но эти попытки потерпели полную неудачу, поскольку всем партиям, ветеранам и только что созданным, большим и малым, оппозиционным или коалиционным, про- и антисистемным, государство дает средства, которые позволяют им поддерживать жизнеспособные организационные структуры [85].

7.6. Политические партии в Израиле хорошо организованы. Основатели государства создавали массовые партии с тем, чтобы мобилизовать людей и сплотить их в единую нацию. Со времен основания еврейского поселения в Израиле, еще до образования израильского государства, партии открывали филиалы, собирали средства, вели общественные дела и полагались на своих членов как в вопросах мобилизации широких слоев избирателей, так и в обеспечении партийной организации человеческими и материальными ресурсами. В прошлом партии, которые контролировали широкую сеть социальных агенств, агитировали людей становится их членами, чтобы воспользоваться патронажем. Экономиеские и социальные перемены, однако, сделали эти услуги излишними, поскольку граждане, перестав зависеть от партий в удовлетворении своих потребностей, порвали инструментальные связи с ними. Но партийные организации не ослабели, так как получили финансовую поддержку от государства [85].

7.7. Государственная поддержка политических партий часто рассматривалась как одно из важных достижений современной демократии. Израиль был в числе первых государств, которые ввели фиксированное финансирование партий. Число депутатов Кнессета от партии служит базой для определения размеров финансовой помощи [85]. Но помощь оказывается также спискам, еще только претендующим на места в Кнессете, с тем чтобы дать стартовые средства, которые позволяют им донести свое послание (message) до избирателей. Между 1973 и 1998 гг. финансовая поддержка партий постоянно увеличивалась. Государственные субсидии, предоставляемые политическим партиям в Израиле, если рассматривать их величину относительно численности избирателей в стране, были самыми высокими в мире (Hofnung M. Public financingparty membership and internal party competition // Europ. J.of polit. Research.- Amsterdam, 1996.- N 29.- P. 73-86). Партии, которые инициировали государственное финансирование, распоряжались деньгами абсолютно свободно. Щедрое государственное финансирование не оговаривалось никакими условиями, партии не обязаны были публиковать данные о расходах, они должны были только предоставлять эти сведения Государственному контролеру. Обилие денежных средств и их доступность позволяли выживать каждому оттенку общественного мнения или интереса на партийной карте, превращая Израиль в одну из признанных многопартийных систем в мире. Эти условия обеспечивают благоприятную среду для процветания политических партий в опровержение теории иррелевантности. Данный тезис будет исследован в следующем разделе с помощью трех критериев, предложенных Даалдером. Это мобилизационный потенциал, идеологическая характеристика и соперничество с другими политическими акторами [86].

Партии как агенты массовой мобилизации

7.8.Мобилизацию можно оценить на основании трех индикаторов. Первый из них – отношение населения страны к партиям: насколько люди доверяют партиям как эффективному инструменту политики. Второй индикатор относится к членству в партии: в какой мере формальная принадлежность к партии транслируется в стабильное исполнение обязательств перед ней. Третий основан на явке избирателей на выборы. Граждане могут уклоняться от выполнения партийных поручений, но все же демонстрировать свою приверженность партии через голосование на выборах. Если положиться на эти критерии, свидетельства в пользу того, что партии Израиля иррелевантны, достаточно сильны [86].

7.9. Опросы устойчиво показывают недостаток доверия партиям. В действительности  партии пользуются наименьшим по сравнению с другими институтами государства доверием населения. В опросе, проведенном в 1998 г., только 21 % респондентов заявили о своем полном или частичном доверии партиям (Peres Y., Ephraim Y. Between consent and dissent: Democracy and peace in the Israeli mind.- Jerusalem, 1998). Cходные результаты были получены и в 2005 г., когда о своем полном или частичном доверии партиям заявили только 22 % респондентов. Для сравнения: армия Израиля по результатам последнего опроса пользуются доверием 78 % населения, а Верховный суд – 72 % (http://news.walla.co.il). Но такого рода данные характерны не только для Израиля. Так, Линц приводит данные о том, что в Бельгии, например, только 6 % респондентов указали, что они более или менее доверяют партиям (Political parties. Old concepts and new challenges.- Oxford, 2002.- P. 5). [87].

7.10. Негативное отношение к партиям в Израиле демонстрируют также данные о количестве членов. Здесь, как и в других странах, политические партии утратили поддержку граждан. Опросы показывают падение доли членов партии в населении Израиля: в 1969 г. – 18 %, в 1973 г. -  16, в 1981 г. – 13, в 1984 – 8 %. (Arian A. Politics in Israel. The second generation.- Chatham (NJ), 1989.- P. 118). Введение в 1992 г. праймериз в трех  партиях – Ликуд, Лейбористкой и Meretz (небольшая партия выступающая за мир) – вдохнуло новую жизнь в партийное членство, которое поднялось до 15 % от численности населения страны, достигшего необходимого для участия в выборах возраста (Hofnung M. Public financingparty membership and internal party competiotion // European journal of political Research.- Amsterdam, 1996.- N 29.- P. 82). Однако этот подьем был обманчивым. Регистрация для участия в праймериз обернулась фальшивым членством, так как сразу после завершения выборов ”члены” прекращали свою финансовую поддержку партии [87]. Это было не партийное членство, как полагали организаторы регистрации, а использовали возможности повлиять на внутрипартийные выборы. Часто людей завлекали ”вступить” в партию финансовыми соблазнами (праймериз, проведенные в Лейбористкой партии в 2005 г. были аннулированы из-за финансовой коррупции). Рекрутирование членов партии исключительно для участия во внутрипартийных выборах и распостраненность явления, когда одни и те же люди регистрировались в качестве членов в более чем одной партии, не позволяют считать формальное ”членство” свидетельством реальной принадлежности к партии [88].

7.11. Третий индикатор мобилизационного потенциала связан с величиной явки на выборы. Чем больше граждан остаются дома, тем менее вероятно, что они лояльны к партиям. Мобилизация оказывается неэффективной, если решающий довод в пользу участия партий в политическом процессе (party politics) – привести людей на избирательные участки – не материализуется. Цифры свидетельствуют о наличии в Израиле тенденции падения явки на выборы. В первых после обретения независимости выборах (в 1949 г.) мобилизация населения была массовой – в голосовании приняла участие огромная часть населения – 86,9 %. На следующих выборах (1951 г.) явка упала до 75 %, но затем поднялась снова до 82.8 % в 1955 г. В 1960-е годы явка стабилизировалась на уровне 81-83 % от имеющих право голоса и упала до 77-79 % в последующие годы [88]. На последних выборах в Кнессет (2003 г.) снижение явки продолжилось и достигло 67,8 % (Israel statistical abstract, 2005 – Ежегодное издание Центрального статистического бюро Израиля). По имеющимся данным трудно судить, сохранится ли эта тенденция. Но если рассматривать ее в совокупности с другими показателями мобилизации, то можно прийти к выводу, что обращение партий к населению за поддержкой находит все меньший отклик. Таким образом, политические партии в Израиле в целом не выдерживают тест на мобилизацию. Доверие общества к ним находится на низком уровне, членство сокращается, и явка на выборы падает [89].

Партии как механизм политического рынка.

7.12. Отказались ли партии от своего исторического смысла существования и функций? Cтали ли они простыми шестеренками в механизме свободного политического рынка? Отто Кирчхаймер (Otto Kirchheimer) полагает, ччто партии превратились в универсальные (catch-all) организации, делающие все, что только могут, чтобы залучить голоса избирателей независимо от мировоззрения. Однако эта картина лишь частично отражает  сущность  партий в Израиле на переломе столетий [89].

7.13. Партийная карта (the party map) состоит из партий двух типов: большие партии – Ликуд и Лейбористкая партия – похожи на партии типа catch-all (”хватай всех”) тем, что они обращаются за поддержкой к широким сегментам населения; и партии, которые подстраиваются под интересы и ценности определенной категории избирателей [89].

7.14. Лейбористкая партия и Ликуд вмеcте имели большинство в Кнессете. В 2003 г. эти две большие партии имели 57 из 120 мандатов (Ликуд – 38 и Лейбористкая партия -19) [89]. С одной стороны, Израиль избежал феномена ”конца идеологий”. Малые партии (представленные в Кнессете десятками депутатов) отмечены живыми идеологическими пристрастиями. Таковы арабские партии, религиозные партии, Meretz и партии правого крыла. Но и Ликуд и Лейбористкая партия (особенно первая) испытывают внутренние идеологические расколы. Израильское общество определенно смещается в сторону центра. Опросы общественного мнения постоянно показывают, что общество разделяет эту центристскую политику – борьба с террором и признание Палестинского государства. Главные партии – Ликуд и Лейбористская – следуют по данному коридору, приспосабливая свои традиционные идеологии к новому тренду, основанному на целесообразности и прагматизме. Это результат более широкого процесса имеющего место в Израиле – превращение его в зажиточное индивидуалистическое общество. Возникновение ”новой политики”, опирающейся на широкий процветающий средний класс, запустило механизм центризма на партийной сцене и подтолкнуло крупные партии к большой коалиции [91].

7.15. Но центристские тенденции не стали всеобьемлющими, о чем свидетельствует появление партий идентичности (identity parties). Различные социальные группы в демократических обществах все активнее требуют признания обществом своей особости, основанной на этническом происхождении, религии, гендерной принадлежности и сексуальной ориентации. ”Политика признания” предполагает, что многие, кто чувствует себя ущемленным в статусе равного другим существа, хотят, чтобы их специфическая  идентичность была публично признана (Teylor Ch. The politics of recognition // Philosophical arguments.- Cambridge, 1997). В современном Израиле за признание борется большое число групп, и многие из них создают для этого политические партии [91].

7.16. Политические партии открывают организационный канал для конвертирования социальной идентичности, запутавшейся в эмоциональных проявлениях, в политическое поведение. Принятие нового закона (1992 г.) о прямых выборах премьер-министра ускорило процесс формирования политической идентичности [91]. Голосование за премьера выражало общенациональный интерес, имеющий первостепенное значение для израильских избирателей. Но ”деление голоса” (split the ballot) позволило также голосовать за партию, представляющую определенную группу или идентичность. Действительно, число партий, представленных в Кнессете, выросло с 11 в 1996 г., когда впервые было использовано разделение голоса, до 15 в 1999 г., когда оно применялось во второй раз. Однако вновь принятая система прямых выборов не выдержала испытания временем. Разочарование реформой достигло такой степени, что 7 марта 2001 г. новый закон был отменен решением большинства Кнессета [92].

7.17. Как ни удивительно, но решение Кнессета вернуться к старой системе голосования по однопартийному бюллетеню (one-ballot party voting) на выборах 2003 г. не оказало значительного воздействия на число победивших партий. На выборах в Кнессет 16-го созыва места в нем получили 13 партий. Фактическое число партий было даже выше, так как некоторые из них обьединили свои силы перед выбором под одним именем, сохранив при этом самостоятельные организационные структуры [92].

7.18. В целом израильские партии в некоторых аспектах едва ли вписываются в модель свободного политического рынка. Большие партии внутренне идеологически расколоты, и похоже на то, что их обьединенное политическое влияние падает. Про партии идентичности, которые при двухпартийной системе были бы группами интересов или отдельными фракциями внутри крупных партий, вряд ли можно сказать, что они неразличимы. Они представляют специальные интересы и продвигают идеи, которые отражают нужды определенных групп избирателей. Однако Израиль, несомненно, сдвигается к центру политической карты [93]. Глубокие изменения в обществе и в экономике оставляют свой отпечаток на партийной сцене, которая приспосабливается к нормам нового мира [94].

Имеют ли партии какое-либо значение?

7.19. Вопрос можно перефразировать следующим образом: продолжают ли партии все еще играть доминирующую роль в публичной политике, учитывая рост влияния “групп действий” (action groups), функционирующих в ареале гражданского общества? Как отметил Даалдер, “если специальные интересы обладают специфическими институционализированными каналами, которые открывают им прямой доступ к правительству, то другие группы осознают, что методы прямого действия и поддержка СМИ часто более эффективно способствуют реализации интересов политиков, чем проталкивание их через извилистые каналы принятия решений в партии”. Действительно ли политические партии в Израиле перестали выполнять роль посредника и ассоциации гражданского общества проложили кратчайший путь к политической повестке дня через методы прямого действия? Однозначных ответов на эти вопросы сегодня нет [94].

7.20. Гражданское общество состоит из организаций двух основных типов. Это группы ”частных” интересов, созданные на основе экономических и профессиональных целей и продвигающие ”частные” интересы своих членов – служащих, преподавателей, врачей и пр. второй тип состоит из групп общественных интересов, политических движений и проблемных групп (cause groups), преследующих интересы  широких категорий граждан, а не только своих членов. Израиль является благодатной почвой для либерального корпоративизма, поддерживаемого, с одной стороны, сильным государством, а с другой – централизованными гражданскими организациями, монополизировавшие каждую сферу компетенции [94]. Используя свои обширные организационные ресурсы, группы частных интересов, в том числе в сфере бизнеса, оказывают значительное, большей частью негласное влияние на политиков. Хотя они едва ли инициируют реформы и не выступают зрелыми партнерами, разделяющими ответственность за разработку и реализацию политики, их влиятельность не ставится под сомнение [95].

7.21. Какая же роль в этих условиях остается партиям? В либерально-корпоративистской модели нет места политическим партиям, вытесняемым с политической сцены ассоциациями по интересам. Партии в значительной степени иррелевантны не только из-за соперничающих с ними ассоциацией, но и потому, что на политической сцене доминирует чрезвычайно могущественный государственный аппарат. Доминирование бюрократии является настолько сильным, что она обычно выступает единственным актором, отвечающим за главные политические решения. Хорошим примером тому может служить недавняя реформа системы образования, концепция которой была сформулирована Министерством образования без какого-либо участия ассоциаций преподавателей [95].

7.22. Группы действий и движения составляют вторую категорию соперников политических партий. Выдвигая вопросы на политическую повестку дня, имея доступ к правительственным учреждениям и оказывая влияние на властные структуры, принимающие решения, политические движения могут сделать партии излишними. Их росту способствовали усиление акцента на самоидентификацию и чувство обладания полномочиями, легитимирующими их вызов властям. Группы граждан (civil groups) выступают от имени маргинальных меньшинств, таких как арабы, гомосексуалисты и иммигранты. Наконец, но не в последнюю по значимости очередь, к политическим группам действия относятся движения, пропагандирующие пути разрешения арабо-израильского конфликта [96].

7.23. Широкий доступ к правительственным структурам сам по себе, очевидно, доступ к правительственным структурам сам по себе, очевидно, еще не гарантирует влияния, его можно рассматривать лишь как главное условие оказания влияния. Подытоживая сказанное, следует отметить, что группы интересов и политические движения играют важную роль на политической сцене Израиля. Первые интегрированы (хотя и неформально) в процесс выработки и принятия политических решений; вторые используют энергию методов прямого действия, продвигая на передний план свои идеи и цели. Но заменяют ли они партии, действуя вместо них? [97].

Партии в политическом процессе

7.24. Воздействие на процесс принятия политических решений является одной из главных функций политических партий. Как уже отмечалось, Израиль на переломе столетий переживает три мощных сдвига: движение от социалистической, контролируемой государством экономики к экономике, в которой доминируют силы свободного рынка; стремительно углубляющиеся расколы общества; растущая необходимость смены курса в отношениях с палестинцами. Какова роль партий в этих важных трансформациях? Были они безучастными наблюдателям, уступившим инициативу другим более могущественным акторам, или же все еще сохранили влияние, пользуясь плодами своей ключевой роли в эпоху ”партийного государства”? Ответы на эти вопросы следует искать в сферах экономических и социальных отношений и политики [97].

7.25. Экономический план, принятый в первой половине 2002 г., дал мощный импульс движению к свободной экономике. Однако политические партии остались в стороне от этого сдвига. Их неучастие было вызвано как отсутствием интереса с их стороны, так и тем, что их место заняли агенты гражданского общества. Партийные учреждения никогда не обсуждали серьезно проблемы экономической политики, ограничиваясь пустопорожними словоизлияниями по поводу растущего разрыва между богатыми и бедными. Партии не сделали ни одного настоящего шага чтобы поставить вопрос о бедности во главу политической повестки дня. Привлечение партий к процессу выработки и принятия экономических решений было излишним, поскольку власти вели прямые переговоры с теми, кто непосредственно вовлечен в экономику – с бизнес-сообществом и рабочими. Политические партии остались за рамками переговорного процесса [98].

7.26. Политическая теория предполагает, что партии играют в обществе роль интегратора. В то время как обьединения граждан артикулируют интересы, партии агрегируют их, создавая тем самым общую основу для тех, кого разделяют социальные или идеологические позиции. Политические партии в Израиле делают прямо противоположное. Политические партии, получающие финансовую поддержку от государства, для своего выживания стремятся обострить идентичность своих избирателей и тем самым мобилизовать их лояльность. Для достижения этих целей партии акцентируют внимание на различных идентичностей и игнорируют основания общности. Делая все возможное, чтобы выделить различия, они вряд ли выполняют агрегирующую роль [99].

7.27. И наконец, какова роль политических партий в выработке политики по отношению к противникам Израиля на оккупированных территориях? Конфронтация была предельно жесткой и включала блокирование дорог и массовые демонстрации. Но политические партии держались в стороне от бушующих улиц, оставив поле действий группам, которые возглавили борьбу против решений, несовместимыми с их интересами и ценностями [101].

Заключение

7.28. Итак, роль политических партий в Израиле в эпоху перемен была оценена по трем критериям: мобилизация, идеологическая различимость и влияние на публичную политику. Картина, возникающая из анализа, подтверждает во многих отношениях гипотезу иррелевантности. Мобилизация, когда она имела место, иллюзорна. Партии Израиля не избежали участи партий в других западных обществах в том, что их поддержка широкими массами сократилась, они не пользуются доверием, и явка на выборы падает. Партии, однако, сохраняют привлекательность для тех, кто стремится к мобильности и власти. Вопреки низкому престижу партий в обществе, они служат каналами для тех индивидов, которые хотят добиться преуспевания. Партии Израиля на политическом рынке демонстрируют два лица. С одной стороны, ориентация политического процесса на идентичности акцентирует различия в обществе, делая партии отличающимися друг от друга, как идеологически, так и по социальному составу. Политика идентичности, процветающая в современном Израиле, стимулирует скорее разделение общества, чем его интеграцию. С другой стороны, что не менее важно, существует широкое движение общества к центру, артикулирующее интересы дисперсного благополучного среднего класса. Это движение типично для политического рынка. Наконец, политические партии играли второстепенную роль в формировании главных проблем, с которыми столкнулся Израиль на пороге нового столетия. Политический вагон движется стремительно, но партий нет среди его пассажиров. Означает ли это, что политические партии в Израиле можно сдать в музей истории? Ответ, очевидно, будет отрицательным. Нельзя не согласиться с тем, что их имидж поблек, и они больше не служат главным каналом, побуждающим людей участвовать в публичной политике [101]. В некоторых аспектах они восприняли рыночные методы борьбы за голоса избирателей и максимизации поддержки. Но, с другой стороны, партии продолжают наделять маргинальные группы смыслом и идентичностью, необходимыми для их выхода на политическую сцену. И в этом отношении, даже притом, что в современном Израиле партии оказывают слабое влияние на политический процесс, от них нельзя отказаться как от бесполезных.

 

А.Н. Кулик.     

 

Cравнение изминений партийных систем

6. Cравнение изминений партийных систем (Реферат) // Политическая наука: Политические партии и партийные системы в современном мире: Сб. науч. тр. – М.: РАН ИНИОН, 2006.- C. 72-80.

Сomparing party system change / Ed. by Pennings P., Lane J.-E. – L.; N-Y.: Pourtledge, 1998.- 258 p.

6.1.Cборник трудов, изданный Европейским консорциумом по политическим исследованиям (ECPR) посвящен изучению изминений партийных систем. Книга состоит из введения и трех глав. Во введении, написанном П. Пеннигсом и Я. Лейном, подробно рассматриваются теоретико-методологические основания представленых публикаций; обосновывается новое понимание трансформаций партийных систем на основе всестороннего изучения партий в странах Западной, Южной и Восточной Европы. Обьединив количественные и качественные подходы в рамках сравнительного метода, авторы сборника широко используют компаративные и социологические исследования [72].

6.2. Такие факторы, как разнообразие, степень и частота изминений партийных систем, привели исследователей к выводу о том, что классические концепции Липсета – Роккана и Барталини – Меиера в современных условиях малопригодны. Теория размежеваний может описать трансформации партийных систем только как отражение “замороженных” (frozen) структур размежевания [72]. Однако сегодня в большинстве стран размежевания заменены открытым и гибким партийным соревнованием. Конечно, продолжают авторы, не следует полагать, что размежевания исчезли полностью, просто возникли альтернативные факторы и изменился характер самих размежеваний, они стали ”размороженный” (unfrozen). Строго говоря, термин “размежевание” не применим к новым ”сконструированным” в результате политических и электоральных стратегий барьерам, не укорененным в структуре общества [73].

6.3. Пеннинг и Лейн отмечают, что изменение партийных систем может принимать различные формы. Например, форму преобразований, когда избиратели предпочитают новые партии, или форму ”дезинтеграции”. О ”дезинтеграции” партийных систем стран Западной Европы свидетельствуют снижение партийной идентификации; возрастание уровня электоральной диспропорциональности; появление новых политических партий, ведущих к фрагментации, хотя электоральные достижения этих новых партий достаточно скромны. Все эти тенденции ослабляют связи между избирателями и партиями и, как следствие, создают условия для изменения партийных систем. Поэтому, пишут Пеннингс и Лейн, необходимы теории, принимающие во внимание новые факторы и тенденции [73].

6.4. В сборнике рассматриваются изменения партийных систем, которые приводят к эволюции конкурентных или кооперативных отношений между партиями в электоральной, парламентской и правительственной сферах. Они могут быть описанными двумя способами. Первый способ учитывает и анализирует такие факторы, как количество, разнообразие и размер партии, второй – институциональное окружение, в котором они функционируют. Партийные системы могут находиться в состоянии изменения ил в состоянии стабильности. Изменения бывают двух типов. Постепенное изменение происходит на протяжении десятилетий и затрагивает один или несколько аспектов, например голосование, остальные элементы остаются неизменными. Если затронуты главные компоненты партийных систем и партийных режимов, то последствия таких постепенных перемен могут быть очень серьезными. Радикальные перемены означают существенные изменения партийных систем в течение нескольких лет, влияющие на межпартийные отношения [73]. В качестве примера авторы приводят обьединение Германии или смену политических режимов в странах Восточной Европы [74].

6.5. Однако партийные системы могут не испытывать никаких изменений и существовать стабильно. Стабильность, или инерция,- это такое состояние, при котором  не происходит никаких фундаментальных изменений в среде окружающей партии,- результат постоянных и институционально определенных сотрудничества и конкуренции. Поэтому “стабильность” -  это не отсутствие изменений; она подразумевает более или менее фиксированные отношения между партиями, закрепленные правилами и институтами, поддерживающими доминантных игроков партийной системы. Ситуация остается стабильной, пока политические акторы поддерживают основные правила игры, устанавливая барьеры для соревнования при помощи институциональных технологий. Системы, в которых преобладает такой тип участников, называют доминантными партийными системами [74].

6.6. Естественно могут быть стабильными и системы без доминантных игроков, но внимание авторов привлекают доминантные партийные системы. Конечно, провести четкую линию между изменением и стабильностью сложно. Стабильные системы могут постепенно эволюционировать к новому типу партийных соревнований, сама стабильность – вещь довольно хрупкая. Также сложно определить, влияют ли изменения партийных систем на межпартийные отношения. Поэтому, подчеркивают Пенингс и Лейн, в сборник включены исследования, посвященные продолжительным изменениям партийных систем или их стабильному состоянию в современных демократиях [74].

6.7. Партийные системы – это структуры, обеспечивающие межпартийное соревнование или сотрудничество. Концепт ”изменение партийной системы” раскрывает развитие в течение какого-то времени базовых свойств системы. К значимым показателям изменений авторы относят: полную изменчивость, т.е изменение в голосовании между выборами; поляризацию, т.е. идеологическое расстояние между партиями, например масштабы противостояния ”левые-правые”; эффективное число партий и индекс фракционализации в парламенте; электоральную диспропорциональность, т.е. разницу между числом мест и процентом голосов партий; количество проблемных изменений как индикатор размежеваний системы [74]. Наряду с вышеперечисленными, необходимо учитывать такие факторы, как количество, дистанция, размер партий. Они характеризуют структуры соревнования, например за голоса, или сотрудничества, например при формировании правительства. Обозначенные индикаторы связаны с основными компонентами партийных систем и отличаются от тех, которые были предложены в классической типологии Липсета – Роккана. Хотя размежевания по-прежнему важны, но на современном этапе они не играют серьезной роли в структурировании партийных систем. Изменились сами системы, и их эффективность может зависеть от разнообразных причин, например, от изменений в мире, экономических трансформаций, смены партийных лидеров и т.п. [76].

6.8. Авторы сборника обьясняют специфику партийных систем стран Западной, Восточной и Южной Европы особенностями исторического и экономического развития. Именно эти факторы влияют на формирование конкурентноспособной партийной политики. Большинство партий конца ХIX в. сформировались позже британской двухпартийной системы, все онии превратились в электоральные механизмы, контролируемые соответствующими правительствами. Слаборазвитая экономика препятствовала росту социальных движений, способных преобразовать политическую систему. Доступ к общественным благам был только у олигархических групп и исключал большую часть населения. В течении ХХ в. эти факторы по-прежнему влияли на политические системы. Социальное развитие не изменило форм представительства, усилилась тенденция партий создавать свои собственные размежевания. Развитие рыночных отношений и сознательное конструирование размежеваний сделали партии более зависимыми от маркетинговых стратегий, чем от электората. Такие партии нового типа, как партия Берлускони или региональная ”Лига Ломбардии”, показывают, что патримониальные элементы политических систем разрушаются с укреплением гражданского общества [75].

6.9. Когда были сломаны коммунистические режимы, интересы различных групп населения начали представлять социальные движения, а не политические партии. Именно они стали основой партийных систем в Польше и Чехословакии [75]. В таких странах, как Болгария и Румыния, прежние коммунистические элиты удерживались у власти, победив на выборах. Роль партий в процессе демократизации посткоммунистических государств кажется авторам довольно слабой. Партийные системы этих стран слишком фрагментированы, чтобы опираться на жесткие и длительные структурные размежевания [76].

6.10. Материалы сборника обьединены в тематические главы. первой главе анализируются классические концепции изменения партийных систем и предлагаются новые подходы к исследованиям. С. Эрссон и Я. Лейн в статье “Электоральная неустойчивость и изменение партийных систем в Западной Европе” приходят к выводу о неприменимости концепции Липсета-Роккана для описания современных партийных систем. Липсет и Роккан полагают, что партийные системы стабильны, потому что часть главных партий остается неизменной от одних выборов до других, как будто предпочтения избирателей “заморожены” в стандартах исторических и социальных размежеваний начала ХХ века. Эрссон и Лейн предлагают различать в электоральной нестабильности и изменениях партийных систем микроуровень – индивидуальное поведение избирателей и макроуровень – изменение самой партийной системы [76]. Анализ партийных систем в странах Западной Европы за период с 1950 (в некоторых случаях с 1987 г.) по 1994 г. показал рост электоральной нестабильности. Предпочтения избирателей политических партий не зафиксированы жестко, партии более не могут рассчитывать на постоянство электоральной поддержки от выборов к выборам. В Западной Европе нет “замороженных” партийных систем, считают авторы, к тому же, продолжают они, электорат больше не связан с партиями так, как это обьясняет модель Роккана, т.е исходя из социальных размежеваний. В современных условиях “долговременные” размежевания заменены краткосрочными электоральными предпочтениями. Новый электоральный выбор и партийный оппортунизм усилят нестабильность в партийных системах Западной Европы, но этот процесс будет происходить в разных странах по-разному [76].

6.11. В статье С. Бартолини “Коалиционные возможности и правительственная власть” предлагается новая оценка роли политических партий в правительствах и их влияния на государственную политику [76]. Бартолини интересует, как распределяется власть среди партийных обьединений, какова разница между потенциальной и реальной ролью правительственного кабинета. По его мнению использование этих показателей позволит изучить различные партийные системы или их отдельные компоненты на протяжении конкретного периода времени [77].

6.12. У. Вагшал в материале “Партии, партийные системы и политические эффекты” рассматривает социально-экономические аспекты политики буржуазных и левых партий в разных странах Европы [77].

6.13. Более подробно классические типологии партийных систем разбираются в статье П. Пеннингса “Триада изменений партийных систем: голосование, функции и политика”. Он обращается к концепциям таких авторов, как А. Лейпхарт, Дж. Сартори, К. фон Байме. Хотя эти типологии базируются на различных аспектах, но они способны предсказать или обьяснить все различия между партийными системами. Типология Лейпхарта может быть хорошим дополнением к концепции Сартори, так как она фркусируется на формах сотрудничества между партиями. Сравнение главного постулата концепции Сартори – поляризации и фрагментации – с основным компонентом концепции Лейпхарта – кооперацией и коалицией – позволило Пеннингсу заключить, что пдход Лейпхарта лучше обьясняет функции и политику партий; более того, с его помощью возможно обьяснить, почему фрагментированные системы могут быть стабильными. В то же время типология Лейпхарта непригодна для анализа изменений в странах Западной Европы, связанных с тенденцией к большей “открытости”. Эти изменения обьясняются экономической открытостью и корпоративизмом. Необходимо обьединить подходы Сартори и Лейпхарта в одну новую типологию способную трактовать такие феномены, как противостояния или обьединения партийных систем, коалиционные и соревновательные взаимодействия партий [77].

6.15. Вторая глава книги посвящена устойчивым демократическим обществам с доминантными партийными системами. Это демократические политии, в которых доминирует одна партия или блок партий, контролирующие правительство на протяжении длительного периода. Фокус исследований сосредоточен на динамике партийного доминирования, т.е. на способах и методах, при помощи которых лидирующая партия удерживает свои позиции в партийной системе [77].

6.16. Ф Бусек в материале “Электоральные и парламентские аспекты доминантных партийных систем” исследует электоральные системы с пропорциональным представительством (PR system) – Швеция, Италия, Ирландия – и с непропорциональным представительством (non PR system) – Япония (до 1993 г.). Великобритания (1979-1997), Франция (1958-1981, 1986-1988, 1968-1973, 1993-1997). Эти страны выбраны потому, что они различаются по типу избирательных систем или по типу доминирующих партий. Автор определяет особенности партийных соревнований и стратегии и обьясняет, что конкурентноспособное поведение в избирательных, парламентских и прaвительственных сферах дает некоторым партиям возможность главенствовать в политике долгое время. Несмотря на важность избирательных законов, различные электоральные схемы предлагают лидирующим партиям стимулы для усиления их парламентского представительства. Автор находит, что в партийных системах западных демократий значение конкуренции возрастает. Доминирующие партии утрачивают свои монопольные позиции, так как снижают ”планку соревнования”. Это происходит двумя способами: либо меняются правила игры, либо стратегия партий приспосабливается к институциональным требованиям. Новые партии бросают вызов доминирующим партиям на электоральном поле, а кооперативные стратегии их конкурентов уменьшают возможность удерживаться в исполнительной власти [78].

6.17. Я. Бадж в статье “Великобритания: хрупкая стабильность партийных систем?” утверждает, что структура и стратегии лидирующих партий остались прежними к концу ХХ в., хотя радикально изменилась социальная структура страны. Он обьясняет это тем, что обе партии заинтересованы в сохранении избирательных процедур, позволяющих им монополизировать правительственную власть [78].

6.18.  Особый интерес представляет статья О. Нидермайера ”Обьединение Германии и изменение партийных систем”, посвященная развитию партийной системы и факторам, определяющим ее устойчивость или изменения. В центре анализа – генезис плюралистической партийной системы в Германии и развитие общегерманской партийной системы в период до вторых федеральных выборов 1994 г. Автор пишет, что благодаря серьезному вмешательству западногерманской партийной элиты гегемонистская партийная система ГДР быстро превратилась в плюралистическую, слившись с партийной системой Западной Германии [78]. В этом процессе автор выделил четыре стадии: биполяризацию, дифференциацию, адаптацию и обьединение. Что касается федеральных выборов, то на них повлияли кризис легитимности и вызовы партиям  со стороны новых акторов, например партии зеленых [79].

6.19. Cтатья Р. Казана “Изменение партийной системы в Израиле в 1948-1998 гг.: концептуальное и типологическое расширение границ Европы?” посвящена партийной системе Израиля, взятой как пример для компаративного анализа парламентских демократий. В центре внимания автора – ядро партийной системы: партия Мапаи, доминировавшая до 1977 г.; коалиция левого блока и “историческое партнерство” с ортодоксальной религиозной партией. Именно эти факторы претерпели серьезные изменения с конца 70-х годов ХХ в., и определили дальнейшую партийную политику [79].

6.20. C. Кристьянссон в статье ”Электоральная политика и правительство: трансформация партийной системы в Исландии в 1970-1996 гг.” подчеркивает, что линии раскола проходят не между партиями, а внутри них. Классическое размежевание (город-сельская местность) тесно связано с рыночными и протекционистскими факторами, ряд других размежеваний вызван проблемой сохранения статус-кво или, наоборот, модернизации. Поскольку, по мнению  автора, в политике Исландии большую роль играют не столько партии, сколько их кандидаты, он уделяет внимание анализу первичных выборов, методам выдвижения кандидатов. Автор приходит к выводу, что Исландия – единственная демократическая страна в мире с парламентской схемой формирования правительства, в которой главные политические партии регулярно используют первичные выборы для отбора парламентских кандидатов [79].

6.21. Третья глава сборника посвящена проблемам партийного строительства в странах Восточной и Южной Европы и содержит компаративный анализ процессов “редемократизации” – восстановления демократии после свержения авторитарных режимов.

6.22. Э. Беннет в статье ”Изменение партийных систем в редемократизированных странах” предлагает исследовать три компонента: эффективное число партий, социальные ориентации и неустойчивость партийных систем [79]. Беннет отмечает, что после падения авторитарных режимов соревновательные партийные системы достаточно быстро развились. Автор сравнивает страны, в которых в разные время и по разным причинам прерывалась демократическая традиция [80].

6.23. А. Аг в статье “Конец начала: частичная консолидация восточно-центральных европейских партий и партийных систем” на примере Польши, Чехии, Словакии, Венгрии, Словении и Хорватии рассматривает основные тенденции: электоральную и партийную фрагментацию, высокий уровень неустойчивости партийных предпочтений, протестное голосование, возвращение “посткоммунистических” избирателей и партий, рост абсентеизма и снижение доверия к партиям и парламентам Автор уверен, что в период формирования многопартийной системы подобные тенденции – нормальное явление. Несмотря на все сложности этого периода и остатки ”инфантильного беспорядка”, партии сделали большие успехи на пути от ”поляризованного” к ”умеренному” плюрализму и от ”партийного движению” к картелю партий [80].

6.24. Статья Дж. Магоуна “Логика партийных изменений в Южной Европе” обьясняет отличительные особенности партийных систем в Италии, Испании, Португалии и Греции в долгосрочной перспективе. Эти страны обьединены общим историческим моментом – прерыванием демократических традиций авторитарным правлением. Автор характеризует партии и политические системы этих стран как ”патримониальные” и описывает характерные особенности их развития и функционирования.

6.25. Таким образом изменения партийных систем в различных европейских странах зависят от множества факторов и проявляются в различных сферах: избирательных, парламентских, правительственных. В будущем, вероятно, эти тенденции сохранятся, но к ним добавится и международный фактор. Сегодня многие национальные партии интегрируются в международные структуры, например в ЕС. Авторы предпочитают, что процесс международной интеграции усилит тенденцию конвергенции партийных систем.

 

Ю. Дунаева.

  << Початок < Попередня 1 2 3 4 5 Наступна > Кінець >>