Інструменти
Ukrainian (UA)English (United Kingdom)Polish(Poland)German(Germany)French(France)Spanish(Spain)
П'ятниця, 21 лип. 2017

ВЛАСТЬ РУКОВОДИТЕЛЕЙ

 

М. ДЮВЕРЖЕ. ІІІ. Власть руководителей.

В эволюции политических партий с начала ХІХ века самыми существенными представляются два фактора: рост власти руководителей и тенденция к установлению личностных форм власти. …именно они соответствуют пришествию эры масс, то есть воплощению принципов демократии в жизнь. Возрастание власти, персонализация власти – эти два феномена наблюдаются сегодня во многих социальных общностях, а не только в партиях.

Возрастание власти

Еще в 1910 г., анализируя структуру социалистических партий и особенно немецкой социал-демократии, Р.Михельс отмечал факт возрастания дисциплины. Что сказал бы он, доведись ему увидеть партии современного типа – коммунистические или фашистские? Он констатировал бы, что дисциплина масс стала не только более строгой и неукоснительной, но что изменилась сама ее природа: механическая дисциплина уступила место повиновению асихологическому, а одной из фундаментальных основ дисциплины стало использование с этой целью партийной доктрины.

В общем и целом эра авторитарных партий совпадает с выходом на политическую арену массовых партий. Знаменитый слоган Vote as you are told (голосуйте, как вам говорят) предвосхитил наше время и обьединенные списки пропорциональной системы. [222]

Создание социалистических партий коренным образом изменило эту картину. Когда партия обьединяет несколько сот членов, проблема власти в ней не стоит; когда она обьединяет миллион членов, эта проблема становится существенной. Но механическое возрастание численности сопровождалось изменением социального фактора: вместо обьединения “буржуазных” индивидуалистов социалистические партии в основном создавались для рабочих, по самой своей природе склонных к общинным институтам и дисциплине. [223]

Народные массы могут освободиться не числом, но организованностью: успехи Ленина и его соратников обьясняются тем, что они постигли эту истину и всегда отдавали приоритет организации партии. Народные массы это знают: они воочию видели и на себе испытали, что такое победы, завоеванные общим и согласованным действием, и что такое поражения, к которым приводила разрозненность. Для рабочих классическое противостояние между свободой и дисциплиной, на которое сетует буржуазия, лишено смысла: они завоевали свободу оружием дисциплины. Не только технически – в силу своих количественных параметров, но и социологически – в силу определенной ментальности их членов, массовые партии обнаружили естественную тенденцию к тому, чтобы стать партиями дисциплины. [224]

Эта тенденция была усилена лидерами, которые систематически старались всеми способами добиться от членов партии максимально возможного, тотального повиновения. Два мотива побуждали их идти по этому пути. Во-первых, вкус к власти, всегда стремился ее увеличить. Кстати, этот естественный авторитаризм у рабочих лидеров, как представляется, особенно силен. Руководитель, вышедший из народа, обычно более авторитарен, чем руководитель аристократического или буржуазного происхождения. Для лидера-патриция власть есть следствие врожденного превосходства; для лидера-плебея само превосходство проистекает из власти….буржуа живет в мире слов, где главное – убедить или уговорить (коммерсант уговаривает клиента, адвокат убеждает суд, преподаватель – учеников), тогда как рабочий живет в мире вещей – они неподвластны риторике и уступают только силе.

Вторым мотивом, подталкивающим руководителей на путь авторитаризма, выступает не что иное, как его эффективность. Дисциплина составляет главную силу не только армий, но и партий. В условиях парламентаризма сплоченность групп, обьединяющих все свои голоса вокруг решения, указанного лидерами партий, имеет значительное преимущество перед индивидуальным голосованием, столь долго выступавшим правилом. В плане “пропаганды-агитации” и той внепарламентской деятельности, которые характерны для новых партий, дисциплина выглядит фактором еще более могущественным. [225] Партия, которая сплачивает массу членов, способную слепо следовать любым директивам своих вождей в самых различных областях…- такая партия, учитывая к тому же ее силу, представляет собой грозную силу. Даже будучи в оппозиции и в меньшинстве, она может оказаться достаточно тяжелым грузом, давление которого способно разрушить или радикально изменить режим. Чем была бы во Франции коммунистическая партия без ее дисциплины? Что могла сделать без дисциплины партия национал-социалистов в Германии или фашисты в Италии? В социалистических партиях искренняя демократическая воля в некоторой степени уравновешивала разрастание власти руководителей. [226]

В зависимости от организации партии и того значения, которое придавалось в ней дисциплине, создавалось более или менее совершенное законодательство и способы его применения. Уже в начале века в социалистических партиях были предусмотрены дисциплинарные комиссии…[227] Параллельно была установлена детально проработанная система наказаний…….система “чисток” и “очищений” [в коммунистических партиях] представляется весьма эффективным средством сопротивления той естественной деградации энергии, которая присуща социальной материи, а также поддержания сплоченности и жесткости партии.

Развитие дисциплины включает в себя и единство партии, отсутствие в ней фракций и течений. Ведь фактически дисциплинарные институции и система чисток именно для того и служат, чтобы защищать ортодоксальность партии и монолитность ее рядов. [228] Фракционность возникает не на уровне масс, а на уровне кадров: за ней обычно скрывается попытка нижестоящих кадров потеснить высшие, а иногда – стремление некоторых высших кадров добиться таким способом бальшинства в коллегиальных руководящих органах. По своей природе эти фракции представляют собой оппозицию, идущую не снизу, а сверху. Тем не менее, их наличие влечет за собой естественное ослабление власти вождей в силу того раскола, который оно вносит в их среду.

Прогрессу дисциплины еще более, чем наказание, способствовало убеждение. Призывы к дисциплине и единству во множестве звучали во всех партиях. В некоторых из них это стало даже фундаментом партийной общности, источником солидарности, связывающей ее членов. Определение партии как “союза граждан, обьединенных одной и той же доктриной” в известном смысле заменяется определением ее как “союза граждан, обьединенных одной и той же дисциплиной”. [229] В данном случае партии, видимо, сближаются по социологическому типу с армией, где сила иерархии и строгость дисциплины способны подчинить весьма разнородные элементы, и на место исходного различия поставить единство. Подобный приоритет дисциплины естественно влечет за собой идеологическое вырождение…[230] Дисциплина – поистине главный фундамент общности. Но она сама становится доктриной или, скорее, мифом…дисциплина здесь имеет истоки в самых глубинах существа; она становится эстетикой и религией; она – миф и вера.

Но такое повиновение – когда человек сознательно принимает дисциплину, желает и даже жаждет ее – еще не ощущается как повиновение. Высшее совершенство считается достигнутым и власть вождей обретает самый прочный фундамент, лишь когда послушание становится автоматическим: такой наркоз дисциплины предполагает весьма развитую технику контактов с массами. Массу, таким образом, медленно ориентируют, направляют, изменяют, притом так, что она сама того не замечает. Ее позиция все менее спонтанна, все меньше и меньше исходит от нее самой и все больше – от инициативы вождей: она полагает, что по-прежнему свободно самоопределяется, тогда как на самом деле все больше и больше повинуется. Она уже не способна распознать, что принадлежит ей самой, а что подсказано. Постепенно ей подсказывают все больше и больше: но она замечает это все меньше и меньше.

…”слушать массы” – эта формула хорошо описывает генеральную линию коммунистических партий; прибавим, что массы все больше и больше повторяют то, что говорят им, так что вожди постепенно все больше склоняются к тому, чтобы слышать лишь эхо своего собственного голоса. Все это становится возможным благодаря великолепной организационной выстроенности партии и природе ее доктрины, замечательно соответствующей времени и ее массовой структуре; но значение второго обстоятельства, бесспорно, гораздо менее существенно, чем первого. Не столько содержание доктрины, сколько сама техника ее распостранения наиболее точно отражена в этой “добровольной дисциплине”.

Персонализация власти

Формы внутрипартийной власти изменчивы, и в процессе ее эволюции можно обнаружить две фазы. Первая соответствует постепенному переходу от личностного руководства к институциональному. Во второй фазе заметен некоторый возврат назад: преодолевая институциональные рамки, власть вновь приобретает личностный характер.

Развитие социалистических партий в конце ХІХ века, а позднее – заимствование их методов другими партиями, особенно демо-христианскими, имело своим следствием совершенствование руководящих институтов. [232]

Социалистические партии…приложили немало усилий, чтобы создать организованное, институционализированное руководство, где функция становится приоритетом к должности. Внешне институализация казалась весьма продвинутой, но в действительности все обстояло иначе. Некоторые из творцов социализма отличались авторитарностью; упиваясь своей личной властью, они были весьма мало склонны к тому, чтобы растворить ее в институциональных формах. [233] В Первом Интернационале фактически властвовал Карл Маркс. Создатель первой социалистической партии немец Лассаль придал ей отчетливо диктаторский характер, его авторитет был непререкаем. Личное влияние того или иного вождя, единожды включенное в институциональные рамки, по-прежнему оставалось значительным…Фактически в социалистических партиях власть, скрытая за институциональным фасадом, имела тенденцию сохранять такой же личностный характер, как и в старых буржуазных партиях. Это обьясняется социальным составом массовых партий. М. Торез был совершенно прав, когда говорил, что “пролетарии редко страдают той болезнью, которой так подвержены мелкие буржуа: недооценкой роли личности”. Доверие к институтам предполагает некоторую общую и правовую культуру, уважение к форме и званиям – черты, по своей природе буржуазные.

Вместе с тем именно социалистические партии пытались бороться с тенденцией к персонализации власти. Они старались ограничить ее в своей структуре, насколько это только возможно. Первые коммунистические вели дело точно так же…дух эгалитаризма был настолько глубоко врожден большевизму, что сначала было даже решено, чтобы все чиновники получали одинаковое жалование… В России в то время не существовало культа вождя. Почитание Ленина было огромно, но сам Ленин старался его сдерживать и избежать развития личной власти. [234]

Фашистские партии остановили и повернули вспять тенденцию к деперсонализации власти; они первыми развили культ вождя, рассматривая его как личность, а не как функцию. Вместо того чтобы сдерживать стихийную склонность масс к личной власти, они первыми использовали ее для того, чтобы усилить сплоченность партии и основать на этом свою инфраструктуру. Для них источником всякой власти стал вождь, а не выборы; власть вождя исходит от его личности, его индивидуальных качеств, его непогрешимости; он человек, ниспосланный Проведением. “Муссолини всегда прав” – говорили фашисты. Немцы пошли еще дальше и, чтобы обосновать и оправдать верховную власть Гитлера, создали целую новую юридическую теорию – концепцию Fuhrung (вождизма). Коммунистические партии пршли к тому, что последовали этому примеру и отвергли свой прежний опыт… Разрастание сталинского культа в России частично обьясняет персоналистские тенденции во Франции, Германии, Италии и во всех коммунистических партиях мира…И, наконец, большую роль в этой метаморфозе несомненно сыграли соображения эффективности: успехи фашистской пропаганды заставили коммунистов оценить огромный резонанс “мифа вождя” в массах. [235] Со свойственным ей реализмом партия извлекла урок из этих фактов. …после Освобождения коммунисты систематически культивируют личную преданность членов партии руководителям. Они, кстати, подходят к этому иначе, чем фашистские партии…Из вождя не делают сверхчеловека: напротив, его упорно стараются соединить со средой, изобразить в самой обычной, повседневной жизни, но только подавая как образец всех и всяческих добродетелей…

Персонализация власти порой сопровождается настоящим ее обожествлением. Таким путем возрождается одна из древнейших форм авторитета – авторитета монарха-бога. Так это происходит в фашистских партиях, а равно и в коммунистических – по отношению к Сталину. Вождь всеведущ, всемогущ, непогрешим, бесконечно добр и мудр… Современные технические средства позволяют сделать его поистине вездесущим… Иногда эта реальная вездесущность сочетается с личной неуловимостью. [236] За какой-то гранью обожествляемая  личная власть деперсонализируется: вождь – всего лишь символ, имя, миф, под прикрытием которого правят другие. Сам вождь становится своего рода институтом. [237]